Фандом: Ориджиналы. Короткая история о девочке, ее маме и бабушке. И волке. И о том, как тоже могло быть. Может, было. А может, не было.
Добавить в моё избранное
2 мин, 53 сек 18297
Приходил в сны в новолуния, когда темно. Скалил зубы — улыбался. Говорил: «Прими меня, я не причиню зла. Впусти. Отопри свою дверь, и мы будем одно». Обижался: «Никому из твоей семьи я не сделал плохого, почему же ты не веришь мне?» Уверял:«Мы же родня с тобой. Твоя семья — это я».
Сперва не верила, думала, просто сон. Потом стала замечать, а раз заметив, больше не могла не видеть: как поют в полнолуние — бабушка начинает, мать подхватывает, будто волки воют на луну; как, споря между собой, скалятся недобро; как бережно вышиты волчьи морды на платьях — тех, которые в деревню никогда не носят, только дома и в лес. Как идут цепочкой следы неслышных волчьих лап по подкладке той шапки, что бабушка сшила и подарила.
Увидела и гостинцы, что мать носит в лес, когда за ягодами ходит. Как берет корзинку, полную пирожков, да горшочек масла еще, а обратно приносит — всё ягоды и травы, и горшочек пуст. Неужели сама столько съедает?
Волк приходил. Рассказывал. Как начал когда-то их род, и с тех пор каждый рожденный ребенок — ребенок волка. Как видят дети волка в темноте, как знают лес, как всё, что угодно, чутьем звериным найдут. Как дружат с луной. Как славно они будут с ней жить.
Просыпалась. Плакала. Боялась такой судьбы.
Подступилась к матери: «Спаси, не хочу волчицей». Мать посмотрела — как волк глянул из ее глаз — сказала: «Сегодня возьми корзину с пирожками и иди в лес. Я скажу, куда. Хватит маяться. Потом спасибо скажешь».
Надела платье — красивое, для леса, как мать велела. Идет, дрожит, по кустам вокруг тропинки листва шуршит, что-то там вьется, гуляет, смеется — должно быть, волк. Рад, что она идет, рад, что ее заберет, щелкает зубами, щурится довольно.
Идет, рыдает, что делать — не знает. Вернуться — мать опять в лес пошлет. Не вернуться — одна в лесу пропадет. Вот и идет вперед. А волк ее ждет.
Вышла на поляну, а там женщина старая, и волк при ней. «Наконец, — говорит, — ты пришла, дитя, подойди ко мне. Ты не бойся, я не обижу, ведь мы родня. Род-то наш идет от волка — и от меня».
Подошла к ней, смотрит: как есть волчица. Взгляд звериный, узкий зрачок. Повернуться бы и сбежать — но волк: догонит, хорошо, если обратно приведет. А ну как убьет?
«Дай, — говорит ей женщина, — руку. Время твое пришло». И дала бы, но тут затрещали кусты, и из них — человек с топором. Дровосек, незнакомый — из другой, наверно, деревни. Увидел волка — застыл, как неживой.
«Он не помешает», — сказала женщина. И развернулся дровосек, и пошел прочь с поляны.
Стоит, смотрит вслед, а потом как закричит: «Нет! Спасите меня! Спасите! Здесь волк!»
Дровосек скинул морок и обернулся вновь, кинулся к волку. Тот закричал, оскалился — сейчас загрызет! Но топор оказался быстрей. Закричал волк страшно, будто разом сотня людей, и упал. А старуха пропала, и следа не осталось нигде.
И пока лилась на землю волчья кровь, разделила с дровосеком корзину пирожков, ну и отблагодарила, чем еще смогла, и — не домой же теперь — в его деревню за ним ушла. Думала, может, замуж позовет, но нет, не позвал. Сам исчез через день, и никто не вспомнил его, и имени не назвал. Ну, сумела устроиться все равно. К зиме родила сына. Глаза серые, холодные, как металл.
И жила и дальше неплохо, только вот в новолуния боялась ложиться спать, потому что тогда, в темноте, приходил, запрыгивал на кровать. Смотрел печально, встряхивал ушами. Говорил: «Нет больше в лесу волков. Нет больше волчиц». Понимала, что там, за смертным порогом, он ее ждет.
Просыпалась. Плакала. Боялась такой судьбы. Знала, что туда дровосек уже не придет.
Сперва не верила, думала, просто сон. Потом стала замечать, а раз заметив, больше не могла не видеть: как поют в полнолуние — бабушка начинает, мать подхватывает, будто волки воют на луну; как, споря между собой, скалятся недобро; как бережно вышиты волчьи морды на платьях — тех, которые в деревню никогда не носят, только дома и в лес. Как идут цепочкой следы неслышных волчьих лап по подкладке той шапки, что бабушка сшила и подарила.
Увидела и гостинцы, что мать носит в лес, когда за ягодами ходит. Как берет корзинку, полную пирожков, да горшочек масла еще, а обратно приносит — всё ягоды и травы, и горшочек пуст. Неужели сама столько съедает?
Волк приходил. Рассказывал. Как начал когда-то их род, и с тех пор каждый рожденный ребенок — ребенок волка. Как видят дети волка в темноте, как знают лес, как всё, что угодно, чутьем звериным найдут. Как дружат с луной. Как славно они будут с ней жить.
Просыпалась. Плакала. Боялась такой судьбы.
Подступилась к матери: «Спаси, не хочу волчицей». Мать посмотрела — как волк глянул из ее глаз — сказала: «Сегодня возьми корзину с пирожками и иди в лес. Я скажу, куда. Хватит маяться. Потом спасибо скажешь».
Надела платье — красивое, для леса, как мать велела. Идет, дрожит, по кустам вокруг тропинки листва шуршит, что-то там вьется, гуляет, смеется — должно быть, волк. Рад, что она идет, рад, что ее заберет, щелкает зубами, щурится довольно.
Идет, рыдает, что делать — не знает. Вернуться — мать опять в лес пошлет. Не вернуться — одна в лесу пропадет. Вот и идет вперед. А волк ее ждет.
Вышла на поляну, а там женщина старая, и волк при ней. «Наконец, — говорит, — ты пришла, дитя, подойди ко мне. Ты не бойся, я не обижу, ведь мы родня. Род-то наш идет от волка — и от меня».
Подошла к ней, смотрит: как есть волчица. Взгляд звериный, узкий зрачок. Повернуться бы и сбежать — но волк: догонит, хорошо, если обратно приведет. А ну как убьет?
«Дай, — говорит ей женщина, — руку. Время твое пришло». И дала бы, но тут затрещали кусты, и из них — человек с топором. Дровосек, незнакомый — из другой, наверно, деревни. Увидел волка — застыл, как неживой.
«Он не помешает», — сказала женщина. И развернулся дровосек, и пошел прочь с поляны.
Стоит, смотрит вслед, а потом как закричит: «Нет! Спасите меня! Спасите! Здесь волк!»
Дровосек скинул морок и обернулся вновь, кинулся к волку. Тот закричал, оскалился — сейчас загрызет! Но топор оказался быстрей. Закричал волк страшно, будто разом сотня людей, и упал. А старуха пропала, и следа не осталось нигде.
И пока лилась на землю волчья кровь, разделила с дровосеком корзину пирожков, ну и отблагодарила, чем еще смогла, и — не домой же теперь — в его деревню за ним ушла. Думала, может, замуж позовет, но нет, не позвал. Сам исчез через день, и никто не вспомнил его, и имени не назвал. Ну, сумела устроиться все равно. К зиме родила сына. Глаза серые, холодные, как металл.
И жила и дальше неплохо, только вот в новолуния боялась ложиться спать, потому что тогда, в темноте, приходил, запрыгивал на кровать. Смотрел печально, встряхивал ушами. Говорил: «Нет больше в лесу волков. Нет больше волчиц». Понимала, что там, за смертным порогом, он ее ждет.
Просыпалась. Плакала. Боялась такой судьбы. Знала, что туда дровосек уже не придет.
