Фандом: Гарри Поттер. Одна ночь из жизни Луны Лавгуд.
Добавить в моё избранное
8 мин, 22 сек 15113
«Конечно, Гермиона, — говорят мама и папа. — Разумеется, все так и будет».
И она сразу понимает, что они ей не верят. Они уже умирают. Все умирают с самого рождения, потому что знают о смерти и знают, что она когда-нибудь случится. Они верят, что умрут, и от этого умирают. Гермиона смаргивает подступающие слезы и сжимает кулаки.
«Есть вещи, с которыми нельзя смириться, — думает она. — Со смертью мириться нельзя».
Пусть родители не верят, она все равно будет стремиться к тому, чтобы когда-нибудь вылечить всех-всех, чтобы они перестали умирать. В последнее время Гермиона подозревает, что с ней что-то не так, что она может то, чего не могут другие, и это тоже неплохое основание для надежды. Если только смерть не доберется до нее раньше, чем она придумает, как бороться с ней. Гермионе вдруг кажется, будто темнота в углах комнаты смотрит на нее — не враждебно даже, а равнодушно, изучающе, и это очень, очень страшно.
Луна просыпается, улыбается темноте в углах комнаты, вдыхает запах мятного чая и засыпает.
Луне снится, будто она человек по имени Джордж, который сегодня остался дома один. Джордж сидит у зеркала и делает вид, будто его двое.
«Ну что, братец Дред, как наши дела сегодня?» — спрашивает он, но зеркало не отвечает ему. Джорджа это не смущает, он продолжает разговор. Строго говоря, он понимает, как это выглядит, но лучше уж побыть психом десять минут в день, чем натурально свихнуться.
«Смерть — фигня, — думает Джордж. — Смерть — это не самое страшное, что может случиться. В конце концов, когда ты наконец-то заканчиваешься, тебе и дела нет ни до чего, круто же, такой пофигизм нам и не снился даже в школьные годы. Плохо, когда заканчивается кто-то другой, а ты нет. Можно жить, зная, что человек, который практически кусок тебя, где-то есть, просто далеко. Но если его просто нет, вообще нет, тогда как? Тогда смерть — это одиночество. Когда ты вдруг лишаешься того, что тебя понимал лучше всех».
«А нефиг быть таким зависимым, братец, даже от близнеца совершенно незачем так зависеть», — говорит он и подмигивает своему отражению. Отражение отвечает ему тем же. Очень похожий на Джорджа человек стоит за его спиной и улыбается бледной тенью прижизненной улыбки — точно такой же, какая сейчас на лице у самого Джорджа. Только в зеркале этот второй не отражается.
Джордж шмыгает носом и сердито говорит: «Ну вот, опять себя довел, скотина такая, а тебе, между прочим, идти семейство веселить». И уходит умываться.
Луна просыпается с заложенным носом, садится, пару минут сосредоточенно сопит, подогревает чарами чай, делает еще глоток и засыпает.
Луне снится, что она девочка по имени Луна, у которой вчера умерла мама. Она не плачет, потому что у нее нет на это сил. В голове ее блаженная тяжесть, какая бывает, когда хорошо наревешься. Совсем хорошо бывает, если можно при этом уткнуться в мамину мантию, и чтобы по голове погладили, и сказали «все будет хорошо, малыш».
«Все будет хорошо, малыш», — слышит она, но это не мамин голос, а папин. Она понимает, что папе приходится так же плохо, как ей. Или еще хуже. Но все равно не может удержаться, снова начинает реветь, хотя хотела было не расстраивать его больше, чем есть. Куда уж больше-то.
«Смерть, — думает Луна, обнимая папу, — это какая-то нелепость. Какая-то большая ошибка. Люди такие умные, так много всего придумали и построили. Возводят замки, разбивают сады, колдуют, шьют одежду, пишут книги и при этом не могут защитить свое тело от»…
Мысль спотыкается, память услужливо демонстрирует мамино изломанное тело — результат очередного эксперимента. Стоит ли хоть какой-то эксперимент того, чтобы платить за него жизнью?
С другой стороны, стоит ли жизнь того, чтобы сидеть смирно и ходить осторожно весь отпущенный век и умереть от старости?
«Стоила ли я того, чтобы ради меня не рисковать собой и остаться жить?» — думает Луна. Она знает, что это неправильные мысли, не надо их думать. Когда начинаешь думать такие мысли, перед глазами начинает что-то мелькать. Если очень сильно сосредоточиться, можно разглядеть это мельтешение, это такие зверьки, которые летают вокруг головы. Очевидно, они прилетают на грустные и дурацкие размышления. Или наоборот, они эти размышления и порождают? Луна осторожно высвобождается из папиных объятий, чтобы посмотреть, не видно ли этих зверюшек, но не видит их. Рядом с ней и папой стоит ее мама, но ее Луна тоже пока что не видит, только вдруг ей кажется, будто она слышит мамин голос, и запах мяты откуда-то доносится.
Луна просыпается, берет кружку с чаем, распахивает окно и садится на стул около него. Раньше усаживалась прямо на подоконник, но когда, в очередной раз задумавшись, уронила в сад третью любимую чашку, решила отучаться от этой привычки.
— Почему им не сказали, что никто не умирает навсегда? — спрашивает она вслух.
— Потому что они не могли этого увидеть, — отвечает мама.
И она сразу понимает, что они ей не верят. Они уже умирают. Все умирают с самого рождения, потому что знают о смерти и знают, что она когда-нибудь случится. Они верят, что умрут, и от этого умирают. Гермиона смаргивает подступающие слезы и сжимает кулаки.
«Есть вещи, с которыми нельзя смириться, — думает она. — Со смертью мириться нельзя».
Пусть родители не верят, она все равно будет стремиться к тому, чтобы когда-нибудь вылечить всех-всех, чтобы они перестали умирать. В последнее время Гермиона подозревает, что с ней что-то не так, что она может то, чего не могут другие, и это тоже неплохое основание для надежды. Если только смерть не доберется до нее раньше, чем она придумает, как бороться с ней. Гермионе вдруг кажется, будто темнота в углах комнаты смотрит на нее — не враждебно даже, а равнодушно, изучающе, и это очень, очень страшно.
Луна просыпается, улыбается темноте в углах комнаты, вдыхает запах мятного чая и засыпает.
Луне снится, будто она человек по имени Джордж, который сегодня остался дома один. Джордж сидит у зеркала и делает вид, будто его двое.
«Ну что, братец Дред, как наши дела сегодня?» — спрашивает он, но зеркало не отвечает ему. Джорджа это не смущает, он продолжает разговор. Строго говоря, он понимает, как это выглядит, но лучше уж побыть психом десять минут в день, чем натурально свихнуться.
«Смерть — фигня, — думает Джордж. — Смерть — это не самое страшное, что может случиться. В конце концов, когда ты наконец-то заканчиваешься, тебе и дела нет ни до чего, круто же, такой пофигизм нам и не снился даже в школьные годы. Плохо, когда заканчивается кто-то другой, а ты нет. Можно жить, зная, что человек, который практически кусок тебя, где-то есть, просто далеко. Но если его просто нет, вообще нет, тогда как? Тогда смерть — это одиночество. Когда ты вдруг лишаешься того, что тебя понимал лучше всех».
«А нефиг быть таким зависимым, братец, даже от близнеца совершенно незачем так зависеть», — говорит он и подмигивает своему отражению. Отражение отвечает ему тем же. Очень похожий на Джорджа человек стоит за его спиной и улыбается бледной тенью прижизненной улыбки — точно такой же, какая сейчас на лице у самого Джорджа. Только в зеркале этот второй не отражается.
Джордж шмыгает носом и сердито говорит: «Ну вот, опять себя довел, скотина такая, а тебе, между прочим, идти семейство веселить». И уходит умываться.
Луна просыпается с заложенным носом, садится, пару минут сосредоточенно сопит, подогревает чарами чай, делает еще глоток и засыпает.
Луне снится, что она девочка по имени Луна, у которой вчера умерла мама. Она не плачет, потому что у нее нет на это сил. В голове ее блаженная тяжесть, какая бывает, когда хорошо наревешься. Совсем хорошо бывает, если можно при этом уткнуться в мамину мантию, и чтобы по голове погладили, и сказали «все будет хорошо, малыш».
«Все будет хорошо, малыш», — слышит она, но это не мамин голос, а папин. Она понимает, что папе приходится так же плохо, как ей. Или еще хуже. Но все равно не может удержаться, снова начинает реветь, хотя хотела было не расстраивать его больше, чем есть. Куда уж больше-то.
«Смерть, — думает Луна, обнимая папу, — это какая-то нелепость. Какая-то большая ошибка. Люди такие умные, так много всего придумали и построили. Возводят замки, разбивают сады, колдуют, шьют одежду, пишут книги и при этом не могут защитить свое тело от»…
Мысль спотыкается, память услужливо демонстрирует мамино изломанное тело — результат очередного эксперимента. Стоит ли хоть какой-то эксперимент того, чтобы платить за него жизнью?
С другой стороны, стоит ли жизнь того, чтобы сидеть смирно и ходить осторожно весь отпущенный век и умереть от старости?
«Стоила ли я того, чтобы ради меня не рисковать собой и остаться жить?» — думает Луна. Она знает, что это неправильные мысли, не надо их думать. Когда начинаешь думать такие мысли, перед глазами начинает что-то мелькать. Если очень сильно сосредоточиться, можно разглядеть это мельтешение, это такие зверьки, которые летают вокруг головы. Очевидно, они прилетают на грустные и дурацкие размышления. Или наоборот, они эти размышления и порождают? Луна осторожно высвобождается из папиных объятий, чтобы посмотреть, не видно ли этих зверюшек, но не видит их. Рядом с ней и папой стоит ее мама, но ее Луна тоже пока что не видит, только вдруг ей кажется, будто она слышит мамин голос, и запах мяты откуда-то доносится.
Луна просыпается, берет кружку с чаем, распахивает окно и садится на стул около него. Раньше усаживалась прямо на подоконник, но когда, в очередной раз задумавшись, уронила в сад третью любимую чашку, решила отучаться от этой привычки.
— Почему им не сказали, что никто не умирает навсегда? — спрашивает она вслух.
— Потому что они не могли этого увидеть, — отвечает мама.
Страница 2 из 3
