Фандом: The Elder Scrolls. Мартин Септим мертв. Клинок Кэролин бежит из ставшего тюрьмой Храма повелителя Туч, чтобы спастись…
Добавить в моё избранное
10 мин, 38 сек 3790
И начал строить планы на будущее, на воспитание и обучение следующего Септима. И не замечал, как слушая его разглагольствования, всякий раз яростно сжимает кулаки и челюсти Септим нынешний.
А Кэролин заметила, как разительно изменилось отношение к ней со стороны тех, кого ещё недавно она считала братьями и сёстрами по ордену. Словно стена пролегла. Она больше не была одной из них. Сосуд для вынашивания следующего Драконорождённого. Чрево на ножках…
Только Ксарес, мальчишка-данмер с Вварденфелла, нашедший последнего из Септимов и спешно, в обход всех традиций и правил, принятый Джоффри в Клинки, каждый раз, сталкиваясь с Кэролин в стенах Повелителя, смущался и с недоумением и сочувствием на кукольной сизой мордашке хлопал раскосыми красными глазищами. Это раздражало. Что бы он понимал, дикарь морровиндский…
Время шло. За стенами Храма Повелителя Туч открывались все новые врата Обливиона, Мартин вчитывался в добытый Ксаресом «Мистериум Ксаркса», рыцари-Клинки готовились отражать возможное нападение на Храм, а Кэролин… Кэролин познавала, каково это — носить ребёнка. И, если верить его отцу, неплохо справлялась.
Нет, любви и страсти между ними так и не возникло. Было взаимное уважение и приязнь, постепенно перераставшие в дружбу. Было доверие, выросшее из осознания — больше им доверять некому.
Она помнила, как однажды, после оброненной Джоффри фразы на тему будущего воспитания «следующего Драконорождённого», Мартин взорвался, наговорив грандмастеру множество резкостей, и закрылся у себя в покоях. Когда позднее она вошла, он спросил только одно:
— Осуждаешь?
— Я Клинок, — пожала тогда плечами Кэролин, — и моё дело — служить Драконорождённому.
После смерти императора Уриэля и в связи с неясным статусом самого Мартина в храме Повелителя Туч все чаще вместо фразы «служение императору Тамриэля» звучало«служение Драконорождённому». И, привычно произнеся эти слова, Кэролин вдруг поняла, что за ними скрывалось. С подачи ли грандмастера, или просто так сложилось, но никто в храме не верил, что Мартин Септим, даже остановив вторжение дэйдра, станет императором. Или, если все же станет, надолго задержится на Рубиновом троне, уступив место… кому?
Тому, кто придёт следом за ним. Кто будет воспитываться и направляться Клинками с самого рождения, тем самым дав им — вольно или невольно — больше власти, чем орден когда-либо имел за всю свою историю… Не потому ли грандмастер озаботился тем, чтобы у будущего Драконорождённого было достаточно высокое происхождение и по материнской линии тоже? Не было ли именно это целью Джоффри — пусть и не для себя, а для всего ордена Клинков? И понимал ли это Мартин? Кэролин не решилась спрашивать… Однако помнила обронённые однажды слова:
— Я бы не хотел, чтобы мой сын стал игрушкой в чужих руках…
И помимо воли, сама задалась вопросом — а хотела бы она своему ребёнку такой судьбы?
Успокаивать себя удавалось лишь тем, что как раз ей вставать между долгом Клинка и растущим материнским стремлением защитить своё дитя не придётся — бастард и сын бастарда, будь он хоть сотню раз Драконорождённый и потомок Септимов, не сможет претендовать на трон. Мелькала даже робкая мысль, что, возможно, ей даже позволят воспитывать сына — или дочь — самой… До тех пор, пока не стало известно, что Мартин твёрдо намерен возглавить оборону Брумы.
Джоффри не раздумывал — тем же вечером Кэролин стала женой претендента на престол. Где грандмастер сумел откопать в такие сроки жреца, заключившего брак, знал только он сам. От вопросов Мартина Джоффри старательно уклонялся, а Кэролин, не единожды бывавшей в брумской часовне Талоса, пожилой измождённый имперец с седым пушком, обрамляющим лысину, был незнаком. Она не противилась, зная, что это бессмысленно — ей просто вновь напомнили бы о долге перед орденом, перед Империей… Да и поздно теперь было противиться. И не плакала, бесстрастно отвечая на положенные вопросы жреца и слыша такие же бесстрастные реплики стоящего рядом почти-мужа. Хотя внутренне была готова выть от отчаяния. Только на миг прикрыла сухие до рези глаза, слушая традиционное объявление их с Мартином мужем и женой…
Путь назад был отрезан. Храм Повелителя Туч, долгие годы бывший ей домом, окончательно стал тюрьмой, а брак — кандалами, от которых не было ключей. Освободиться она теперь могла только после смерти — своей, не Мартина: случаев развода в императорской семье не было. А вот скоропостижные смерти «неугодных» императриц — были. Самые разнообразные. И Кэролин была почти уверена, что знает, когда и какой именно конец уготован именно ей: самый что ни есть«естественный». Ведь что может быть естественнее смерти роженицы? Ей ведь уже за тридцать… Рожать — это всегда риск. А в этом возрасте рожать в первый раз — риск куда больший. В её же случае, с учётом всех обстоятельств — однозначно смертельный. Собратья-Клинки будут скорбеть, может, даже меч с её именем повесят в зале Славы.
А Кэролин заметила, как разительно изменилось отношение к ней со стороны тех, кого ещё недавно она считала братьями и сёстрами по ордену. Словно стена пролегла. Она больше не была одной из них. Сосуд для вынашивания следующего Драконорождённого. Чрево на ножках…
Только Ксарес, мальчишка-данмер с Вварденфелла, нашедший последнего из Септимов и спешно, в обход всех традиций и правил, принятый Джоффри в Клинки, каждый раз, сталкиваясь с Кэролин в стенах Повелителя, смущался и с недоумением и сочувствием на кукольной сизой мордашке хлопал раскосыми красными глазищами. Это раздражало. Что бы он понимал, дикарь морровиндский…
Время шло. За стенами Храма Повелителя Туч открывались все новые врата Обливиона, Мартин вчитывался в добытый Ксаресом «Мистериум Ксаркса», рыцари-Клинки готовились отражать возможное нападение на Храм, а Кэролин… Кэролин познавала, каково это — носить ребёнка. И, если верить его отцу, неплохо справлялась.
Нет, любви и страсти между ними так и не возникло. Было взаимное уважение и приязнь, постепенно перераставшие в дружбу. Было доверие, выросшее из осознания — больше им доверять некому.
Она помнила, как однажды, после оброненной Джоффри фразы на тему будущего воспитания «следующего Драконорождённого», Мартин взорвался, наговорив грандмастеру множество резкостей, и закрылся у себя в покоях. Когда позднее она вошла, он спросил только одно:
— Осуждаешь?
— Я Клинок, — пожала тогда плечами Кэролин, — и моё дело — служить Драконорождённому.
После смерти императора Уриэля и в связи с неясным статусом самого Мартина в храме Повелителя Туч все чаще вместо фразы «служение императору Тамриэля» звучало«служение Драконорождённому». И, привычно произнеся эти слова, Кэролин вдруг поняла, что за ними скрывалось. С подачи ли грандмастера, или просто так сложилось, но никто в храме не верил, что Мартин Септим, даже остановив вторжение дэйдра, станет императором. Или, если все же станет, надолго задержится на Рубиновом троне, уступив место… кому?
Тому, кто придёт следом за ним. Кто будет воспитываться и направляться Клинками с самого рождения, тем самым дав им — вольно или невольно — больше власти, чем орден когда-либо имел за всю свою историю… Не потому ли грандмастер озаботился тем, чтобы у будущего Драконорождённого было достаточно высокое происхождение и по материнской линии тоже? Не было ли именно это целью Джоффри — пусть и не для себя, а для всего ордена Клинков? И понимал ли это Мартин? Кэролин не решилась спрашивать… Однако помнила обронённые однажды слова:
— Я бы не хотел, чтобы мой сын стал игрушкой в чужих руках…
И помимо воли, сама задалась вопросом — а хотела бы она своему ребёнку такой судьбы?
Успокаивать себя удавалось лишь тем, что как раз ей вставать между долгом Клинка и растущим материнским стремлением защитить своё дитя не придётся — бастард и сын бастарда, будь он хоть сотню раз Драконорождённый и потомок Септимов, не сможет претендовать на трон. Мелькала даже робкая мысль, что, возможно, ей даже позволят воспитывать сына — или дочь — самой… До тех пор, пока не стало известно, что Мартин твёрдо намерен возглавить оборону Брумы.
Джоффри не раздумывал — тем же вечером Кэролин стала женой претендента на престол. Где грандмастер сумел откопать в такие сроки жреца, заключившего брак, знал только он сам. От вопросов Мартина Джоффри старательно уклонялся, а Кэролин, не единожды бывавшей в брумской часовне Талоса, пожилой измождённый имперец с седым пушком, обрамляющим лысину, был незнаком. Она не противилась, зная, что это бессмысленно — ей просто вновь напомнили бы о долге перед орденом, перед Империей… Да и поздно теперь было противиться. И не плакала, бесстрастно отвечая на положенные вопросы жреца и слыша такие же бесстрастные реплики стоящего рядом почти-мужа. Хотя внутренне была готова выть от отчаяния. Только на миг прикрыла сухие до рези глаза, слушая традиционное объявление их с Мартином мужем и женой…
Путь назад был отрезан. Храм Повелителя Туч, долгие годы бывший ей домом, окончательно стал тюрьмой, а брак — кандалами, от которых не было ключей. Освободиться она теперь могла только после смерти — своей, не Мартина: случаев развода в императорской семье не было. А вот скоропостижные смерти «неугодных» императриц — были. Самые разнообразные. И Кэролин была почти уверена, что знает, когда и какой именно конец уготован именно ей: самый что ни есть«естественный». Ведь что может быть естественнее смерти роженицы? Ей ведь уже за тридцать… Рожать — это всегда риск. А в этом возрасте рожать в первый раз — риск куда больший. В её же случае, с учётом всех обстоятельств — однозначно смертельный. Собратья-Клинки будут скорбеть, может, даже меч с её именем повесят в зале Славы.
Страница 2 из 4
