Фандом: Гарри Поттер. Когда-то мне нравились змеи. Когда-то я хотел быть одним из них.
Добавить в моё избранное
20 мин, 9 сек 3502
Цвета становятся ярче, еда — вкуснее, солнце за окном, такое редкое в зимние дни, и то ярче светит, — подобную ванильную ерунду замечает мама и тут же сообщает мне о своём открытии. Если я и старался игнорировать это в первые месяцы нашего странного соседства, то сейчас…
Сейчас я откровенно наслаждаюсь происходящим, и мне становится всё труднее это скрывать.
Грейнджер поручили систематизировать архивные документы в её отделе, а учитывая, что никто и никогда не вёл документацию так, как следует, мы сейчас имеем сплошную головную боль. Завал на работе, конечно, не очень хорошо, но он даёт мне возможность чаще её видеть. И я малодушно побаиваюсь того момента, когда вся эта «документальная» эпопея с архивом закончится, и у Грейнджер больше не останется поводов, кроме как по приглашению моей мамы, появляться здесь и засиживаться допоздна.
— Спасибо ещё раз, Драко, — говорит она, открывая дверь и поворачиваясь ко мне лицом.
Я, как всегда, провожаю её до двери, выкрашенной в красный цвет. Пару недель назад я уже шутил над тем, что она всё никак не может расстаться с цветами Гриффиндора, но Грейнджер сказала, что эта дверь уже была красной ещё на момент её приезда, и моя глупая подколка утонула в неловкой тишине. Такой же, как этот момент.
— Не за что, — отвечаю я, ловя её тёплый взгляд, и, вдохнув побольше воздуха в лёгкие, выпаливаю: — Может, выпьем как-нибудь кофе?
Грейнджер молча смотрит на меня несколько секунд, а потом, слегка улыбнувшись, целует мою небритую щёку и кивает.
— С удовольствием.
Март
Кто сказал, что весна начинается в марте?
Нет, возможно, где-то в тёплых странах она и начинается по календарю, но вот здесь, в Лондоне, такое ощущение, будто снова пришёл октябрь. Пустой, одинокий, сырой и невыносимо серый октябрь.
Грейнджер улетела к родителям в Австралию, надеясь то ли вернуть им память, то ли просто понаблюдать за тем, как они живут, и Поттер отправился с ней. А мне запрещено пересекать границу.
Я сжимаю кулаки в бессильной злости и откидываюсь на спинку кресла. Мама подходит сзади и кладёт руки мне на плечи.
— Тебе письмо, — она указывает на сову за окном. — Ты не хочешь посмотреть?
Я отрицательно мотаю головой.
— Может, оно от Гермионы? — с надеждой спрашивает она, открывая окно. — Тебе совсем неинтересно?
— Читать о том, как они с Гарри прекрасно проводят время, живя в одном номере отеля, потому что всё оказалось занято какими-то туристами с континента, приехавшими посмотреть на брачный период кенгуру? Нет уж, спасибо.
Мама лишь снисходительно улыбается, отвязывая письмо от совиной лапы.
— Они прожили гораздо дольше в одной палатке, среди леса, где опасность подстерегала на каждом шагу. Абсолютно одни, до смерти напуганные, брошенные на произвол судьбы, — едва слышно говорит она, стоя в дверях моей комнаты. — Если этого не случилось тогда, что изменится теперь?
Я упрямо хмурюсь, складывая руки на груди. В такие моменты мама называет меня большим ребёнком и припоминает, что Тэдди делает точно так же. Она говорит, что в нас точно течёт одна кровь.
— Ты урождённый Блэк, — её смех колокольчиком вторит удаляющимся по коридору шагам.
Я протягиваю руку к конверту.
Апрель
Апрель приносит дурные вести.
Мой условный срок сокращают, но о работе в Министерстве или в Гринготтсе мне придётся забыть. Грейнджер утешает меня, говоря, что они с Поттером могли бы повлиять на это решение, но я отклоняю её абсурдное предложение, и мы снова ссоримся. Мне нужно самому решить эту проблему. Я и так должен им по гроб жизни, неужели она не понимает?
Словно в насмешку, я получаю письмо от мистера Горбина, сына того самого Горбина, с которым имел дело на шестом курсе. В голове калейдоскопом проносятся события всего учебного года: от проклятого ожерелья и исчезательного шкафа до леденящего кровь воспоминания о добрых глазах директора, говорящего мне: «Ты не убийца, Драко».
Я ощущаю себя одним из тех выпотрошенных, истекающих кровью магглов, которых так часто Волдеморт демонстрировал нам на собраниях. От одного воспоминания о его шипении вместо речи меня выворачивает наизнанку прямо на пол в гостиной. Пришедшая вечером помириться Грейнджер застаёт меня ревущим, как младенец, в собственной постели.
Май
Я не рискую соваться на приём по случаю годовщины Победы. Мне кажется, нам не стоит появляться там вместе в такой день.
— Я навсегда останусь Пожирателем, — приобнимаю её за талию и целую в макушку.
Грейнджер расстроенно кивает, утыкаясь носом мне в грудь.
— Я, наверное, вернусь ближе к ночи, — уже на пороге говорит она, застёгивая последнюю пуговицу мантии. — Ужин на плите. Может, сходишь к маме?
Пожимаю плечами и подаю ей перчатки.
— Не сиди допоздна.
Сейчас я откровенно наслаждаюсь происходящим, и мне становится всё труднее это скрывать.
Грейнджер поручили систематизировать архивные документы в её отделе, а учитывая, что никто и никогда не вёл документацию так, как следует, мы сейчас имеем сплошную головную боль. Завал на работе, конечно, не очень хорошо, но он даёт мне возможность чаще её видеть. И я малодушно побаиваюсь того момента, когда вся эта «документальная» эпопея с архивом закончится, и у Грейнджер больше не останется поводов, кроме как по приглашению моей мамы, появляться здесь и засиживаться допоздна.
— Спасибо ещё раз, Драко, — говорит она, открывая дверь и поворачиваясь ко мне лицом.
Я, как всегда, провожаю её до двери, выкрашенной в красный цвет. Пару недель назад я уже шутил над тем, что она всё никак не может расстаться с цветами Гриффиндора, но Грейнджер сказала, что эта дверь уже была красной ещё на момент её приезда, и моя глупая подколка утонула в неловкой тишине. Такой же, как этот момент.
— Не за что, — отвечаю я, ловя её тёплый взгляд, и, вдохнув побольше воздуха в лёгкие, выпаливаю: — Может, выпьем как-нибудь кофе?
Грейнджер молча смотрит на меня несколько секунд, а потом, слегка улыбнувшись, целует мою небритую щёку и кивает.
— С удовольствием.
Март
Кто сказал, что весна начинается в марте?
Нет, возможно, где-то в тёплых странах она и начинается по календарю, но вот здесь, в Лондоне, такое ощущение, будто снова пришёл октябрь. Пустой, одинокий, сырой и невыносимо серый октябрь.
Грейнджер улетела к родителям в Австралию, надеясь то ли вернуть им память, то ли просто понаблюдать за тем, как они живут, и Поттер отправился с ней. А мне запрещено пересекать границу.
Я сжимаю кулаки в бессильной злости и откидываюсь на спинку кресла. Мама подходит сзади и кладёт руки мне на плечи.
— Тебе письмо, — она указывает на сову за окном. — Ты не хочешь посмотреть?
Я отрицательно мотаю головой.
— Может, оно от Гермионы? — с надеждой спрашивает она, открывая окно. — Тебе совсем неинтересно?
— Читать о том, как они с Гарри прекрасно проводят время, живя в одном номере отеля, потому что всё оказалось занято какими-то туристами с континента, приехавшими посмотреть на брачный период кенгуру? Нет уж, спасибо.
Мама лишь снисходительно улыбается, отвязывая письмо от совиной лапы.
— Они прожили гораздо дольше в одной палатке, среди леса, где опасность подстерегала на каждом шагу. Абсолютно одни, до смерти напуганные, брошенные на произвол судьбы, — едва слышно говорит она, стоя в дверях моей комнаты. — Если этого не случилось тогда, что изменится теперь?
Я упрямо хмурюсь, складывая руки на груди. В такие моменты мама называет меня большим ребёнком и припоминает, что Тэдди делает точно так же. Она говорит, что в нас точно течёт одна кровь.
— Ты урождённый Блэк, — её смех колокольчиком вторит удаляющимся по коридору шагам.
Я протягиваю руку к конверту.
Апрель
Апрель приносит дурные вести.
Мой условный срок сокращают, но о работе в Министерстве или в Гринготтсе мне придётся забыть. Грейнджер утешает меня, говоря, что они с Поттером могли бы повлиять на это решение, но я отклоняю её абсурдное предложение, и мы снова ссоримся. Мне нужно самому решить эту проблему. Я и так должен им по гроб жизни, неужели она не понимает?
Словно в насмешку, я получаю письмо от мистера Горбина, сына того самого Горбина, с которым имел дело на шестом курсе. В голове калейдоскопом проносятся события всего учебного года: от проклятого ожерелья и исчезательного шкафа до леденящего кровь воспоминания о добрых глазах директора, говорящего мне: «Ты не убийца, Драко».
Я ощущаю себя одним из тех выпотрошенных, истекающих кровью магглов, которых так часто Волдеморт демонстрировал нам на собраниях. От одного воспоминания о его шипении вместо речи меня выворачивает наизнанку прямо на пол в гостиной. Пришедшая вечером помириться Грейнджер застаёт меня ревущим, как младенец, в собственной постели.
Май
Я не рискую соваться на приём по случаю годовщины Победы. Мне кажется, нам не стоит появляться там вместе в такой день.
— Я навсегда останусь Пожирателем, — приобнимаю её за талию и целую в макушку.
Грейнджер расстроенно кивает, утыкаясь носом мне в грудь.
— Я, наверное, вернусь ближе к ночи, — уже на пороге говорит она, застёгивая последнюю пуговицу мантии. — Ужин на плите. Может, сходишь к маме?
Пожимаю плечами и подаю ей перчатки.
— Не сиди допоздна.
Страница 3 из 6
