Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1913
Он любил, чтобы она была сверху, а Кэт это ненавидела. Ей было стыдно и непонятно, как после этих телодвижений и действий он будет уважать ее. Она душила в себе любое проявление удовольствия и не позволяла вскрикам наслаждения вырваться из ее груди, когда он проникал очень глубоко, а она чувствовала себя растерзанной.
Сегодня Кэт уселась на него, сжав бедра мужчины своими, тихо рыдая от рвущей, тянущей боли в промежности. Под ней все было мокро и липко, и лучше не думать, отчего это.
— Что ты делаешь, Кэт?!
Одной рукой она ухватила его член, а второй безжалостно полоснула по нему ножом. Крика она не слышала. Сжимая мокрыми, скользкими пальцами плоть Натана, она резала и резала, кромсала, как кусок вялой курицы с отстающей кожей. Черная кровь толчками лилась ей на руки и на постельное белье, пачкала ее белую сорочку.
— Кэт! — орал Натан, извиваясь и причиняя ей боль своим движениями. Она кричала и стенала вместе с ним, чувствуя, как натягиваются нитки, как они безжалостно рвут ее нежную плоть. — Вызови врачей, Кэт, умоляю! Не надо! Кэт!
Но женщина не прекратила своего занятия и, лишь отбросив отрезанный кусок плоти, замерла.
Натан больше не кричал. Наверное, он потерял сознание от боли и теперь лежал тихо и смирно.
— Теперь мы всегда будем вместе, — нежным голосом проворковала Кэт, укладываясь рядом с мужем и обнимая его за плечи. Черная кровь пятном расползлась по постели, Кэт ощущала ее под своим коленом, но ей было все равно. Боль, пульсирующая у нее между ног, медленно поднималась вверх, наливая горячим жжением бедра, лобок, живот. Отек раздул истерзанные ткани, по ниткам текла желто-розовая сукровица, оставляя на белой сорочке неряшливые пятна, в местах проколов появился густой желто-зеленый гной.
Сколько времени прошло — Кэт не знала. Она просто лежала и смотрела на Натана, который словно таял, превращаясь в худого, остроносого человека, бледного и холодного, и молча жалась к нему, туша разгорающийся жар в своем теле.
Боль и жар багрово-черной волной поднимались все выше, от живота к груди, красный отек расползался, лопались нарывы, и Кэт сильнее прижималась к холодному Натану, остужая свой пожар. Тогда становилось тепло и хорошо, затягивающая ее багровая грохочущая трясина становилась не страшной.
Кэт понимала, что, скорее всего, умрет, от осознания этого становилось горько, но она улыбалась, впадая в забытье. В мозгу вспыхивали воспоминания давней жизни — полной светлых надежд и счастья. Не получилось, не сбылось. Женщина вновь улыбалась, обнимая мертвого мужа. Глупо все получилось, глупо… жаль…
— Мы теперь навечно будем вместе, — бормотала Кэт, прижимаясь к мертвому холодному телу. В комнате отвратительно пахло кровью, рой зеленых мух кружился над кроватью, а Кэт все слушала и слушала багровые грохочущие сполохи, которые все ближе и ближе подступали к ее часто колотящемуся в горячей груди сердцу, покуда не обволокли его и не потушили бешеный ритм…
Отец Томас молился, рассматривая блеклое невнятное пятно на стене, — рисунок витража, — и мысли в его голове текли плавно и спокойно.
Божественный голос молчал, но отец Томас теперь каждый миг ощущал незримое присутствие высших сил. За ним словно наблюдали внимательные глаза, и отец Томас напрягался, собирался, стараясь выглядеть достойно с головы до ног, до самой последней складочки на одежде.
«Я готов служить Тебе, Господи, не только словом, но и жизнью своей! — думал священник, чуть касаясь лбом сомкнутых ладоней. — Каждым своим поступком, каждым жестом, каждым днем своей жизни я готов подавать пример чадам Твоим! Направь же меня, Господи! Помоги мне в служении Тебе!»
Эти благочестивые мысли были прерваны скрипучим визгливым звуком открывающейся двери, и отец Томас поспешно перекрестившись, прервал молитву, оборачиваясь навстречу вошедшим.
— Шериф, — произнес священник, когда высокая фигура мужчины в дождевике появилась в дверном проеме. С улицы порыв ветра принес свежий запах воды и мокрой зелени, но отчего-то на священника не пахнуло дыханием жизни, и он не испытал радости, слушая шум дождя. Сердце кольнуло недоброе предчувствие.
— Да, я, святой отец, — немного виновато произнес шериф, неловко топчась у порога. Его шляпа промокла насквозь, став темной, а по вискам мужчины из-под нее струились холодные ручейки, но он не спешил снимать головной убор, словно не решался. Эта шляпа… она как будто обозначала его статус блюстителя порядка, представителя закона, и он не мог сейчас лишить себя этого положения.
— Что-то опять произошло? — настороженно произнес проповедник, и шериф, тихонько вздохнув, кивнул, все же сняв шляпу, но движения были неуверенными, словно он колебался. — Вы… вы в чем-то подозреваете меня?
Сегодня Кэт уселась на него, сжав бедра мужчины своими, тихо рыдая от рвущей, тянущей боли в промежности. Под ней все было мокро и липко, и лучше не думать, отчего это.
— Что ты делаешь, Кэт?!
Одной рукой она ухватила его член, а второй безжалостно полоснула по нему ножом. Крика она не слышала. Сжимая мокрыми, скользкими пальцами плоть Натана, она резала и резала, кромсала, как кусок вялой курицы с отстающей кожей. Черная кровь толчками лилась ей на руки и на постельное белье, пачкала ее белую сорочку.
— Кэт! — орал Натан, извиваясь и причиняя ей боль своим движениями. Она кричала и стенала вместе с ним, чувствуя, как натягиваются нитки, как они безжалостно рвут ее нежную плоть. — Вызови врачей, Кэт, умоляю! Не надо! Кэт!
Но женщина не прекратила своего занятия и, лишь отбросив отрезанный кусок плоти, замерла.
Натан больше не кричал. Наверное, он потерял сознание от боли и теперь лежал тихо и смирно.
— Теперь мы всегда будем вместе, — нежным голосом проворковала Кэт, укладываясь рядом с мужем и обнимая его за плечи. Черная кровь пятном расползлась по постели, Кэт ощущала ее под своим коленом, но ей было все равно. Боль, пульсирующая у нее между ног, медленно поднималась вверх, наливая горячим жжением бедра, лобок, живот. Отек раздул истерзанные ткани, по ниткам текла желто-розовая сукровица, оставляя на белой сорочке неряшливые пятна, в местах проколов появился густой желто-зеленый гной.
Сколько времени прошло — Кэт не знала. Она просто лежала и смотрела на Натана, который словно таял, превращаясь в худого, остроносого человека, бледного и холодного, и молча жалась к нему, туша разгорающийся жар в своем теле.
Боль и жар багрово-черной волной поднимались все выше, от живота к груди, красный отек расползался, лопались нарывы, и Кэт сильнее прижималась к холодному Натану, остужая свой пожар. Тогда становилось тепло и хорошо, затягивающая ее багровая грохочущая трясина становилась не страшной.
Кэт понимала, что, скорее всего, умрет, от осознания этого становилось горько, но она улыбалась, впадая в забытье. В мозгу вспыхивали воспоминания давней жизни — полной светлых надежд и счастья. Не получилось, не сбылось. Женщина вновь улыбалась, обнимая мертвого мужа. Глупо все получилось, глупо… жаль…
— Мы теперь навечно будем вместе, — бормотала Кэт, прижимаясь к мертвому холодному телу. В комнате отвратительно пахло кровью, рой зеленых мух кружился над кроватью, а Кэт все слушала и слушала багровые грохочущие сполохи, которые все ближе и ближе подступали к ее часто колотящемуся в горячей груди сердцу, покуда не обволокли его и не потушили бешеный ритм…
Чревоугодие
С утра снова шел дождь, прозрачный светлый весенний дождь.Отец Томас молился, рассматривая блеклое невнятное пятно на стене, — рисунок витража, — и мысли в его голове текли плавно и спокойно.
Божественный голос молчал, но отец Томас теперь каждый миг ощущал незримое присутствие высших сил. За ним словно наблюдали внимательные глаза, и отец Томас напрягался, собирался, стараясь выглядеть достойно с головы до ног, до самой последней складочки на одежде.
«Я готов служить Тебе, Господи, не только словом, но и жизнью своей! — думал священник, чуть касаясь лбом сомкнутых ладоней. — Каждым своим поступком, каждым жестом, каждым днем своей жизни я готов подавать пример чадам Твоим! Направь же меня, Господи! Помоги мне в служении Тебе!»
Эти благочестивые мысли были прерваны скрипучим визгливым звуком открывающейся двери, и отец Томас поспешно перекрестившись, прервал молитву, оборачиваясь навстречу вошедшим.
— Шериф, — произнес священник, когда высокая фигура мужчины в дождевике появилась в дверном проеме. С улицы порыв ветра принес свежий запах воды и мокрой зелени, но отчего-то на священника не пахнуло дыханием жизни, и он не испытал радости, слушая шум дождя. Сердце кольнуло недоброе предчувствие.
— Да, я, святой отец, — немного виновато произнес шериф, неловко топчась у порога. Его шляпа промокла насквозь, став темной, а по вискам мужчины из-под нее струились холодные ручейки, но он не спешил снимать головной убор, словно не решался. Эта шляпа… она как будто обозначала его статус блюстителя порядка, представителя закона, и он не мог сейчас лишить себя этого положения.
— Что-то опять произошло? — настороженно произнес проповедник, и шериф, тихонько вздохнув, кивнул, все же сняв шляпу, но движения были неуверенными, словно он колебался. — Вы… вы в чем-то подозреваете меня?
Страница 11 из 22
