Фандом: Гарри Поттер. Черному псу, запертому в Азкабане, снится странный сон.
Добавить в моё избранное
6 мин, 17 сек 225
Регулус сидел верхом на стуле у кровати. Римус, улыбаясь, устроился на подоконнике, а Питер уселся прямо на полу, поджав ноги по-турецки. Римус спросил что-то, но его голос потонул в громком хохоте Джеймса, Регулуса и Питера.
Сердце кольнула ревность. Почему его друзьям так хорошо тут, у Регулуса? Что они вообще забыли в комнате его правильного, до омерзения послушного братца? Некстати мелькнула мысль: а кто же, в таком случае, распахнул изнутри дверь в коридор, если эта веселая четверка сейчас исключительно занята друг другом? Ответ пришел незамедлительно: на пороге комнаты вдруг выросла Вальбурга. А он даже и не заметил, что она тоже там была… Зачем, интересно, ей было с ними сидеть?
Выражение лица матери было недовольно-насмешливым.
— Любуешься своими друзьями?
— Как я вижу, это не мои друзья, а Регулуса! — рявкнул он, не сдержав обиды и гнева.
— Ты весь в отца — такой же порывистый… Совершенно не умеешь владеть собой.
Мать двинулась прямо на него. Он посторонился. Она прошла мимо, вновь обдав его духами с ароматом туберозы, и поманила его за собой. Куда? В ванную, куда же еще! Опять будет ругать, что он не следит за собой. Ну да… Он должен привести себя в порядок. После Азкабана. Хотя, если подумать, он и так ничего. Пижама чистая, волосы тоже чистые, хотя и растрепаны…
Он остановился. Но мать, обернувшись, вновь сделав приглашающий жест — на этот раз более энергично и властно. И он послушно двинулся за ней.
Ванная оказалась на привычном месте — в конце коридора. Вот только дверь ее была странной. Точнее, двери не было совсем. Вместо нее была каменная арка, занавешенная большим куском старой рваной ткани. Мать остановилась перед аркой. Ее черное платье слилось по цвету с рваным занавесом. Бледное лицо, выделяющееся на этом мрачном фоне, печально смотрело на него. И он прочитал на этом лице прощание навек.
Странно, но сейчас он не хотел прощаться навечно с этой женщиной, которая дала ему так мало любви — той самой любви, на которую он имел право с рождения. С женщиной, которую он, как ему казалось, ненавидел всю свою жизнь.
Мать ласково улыбнулась и поманила его за собой. А потом развернулась и решительно прошла в арку. Черный занавес отдернулся, словно живой, слегка прошелестев. Он успел заметить, что там, за занавесом, был непроницаемый мрак. Такой, что его, казалось, можно было резать ножом или дробить молотом. Бесконечный, безнадежный, пугающе плотный мрак. Вот черный подол длинного платья Вальбурги перетек через порог арки, втянувшись внутрь — и занавес сомкнулся за ней.
Он некоторое время стоял и смотрел на арку. А потом двинулся к ней. Ближе, ближе… Вот он уже на расстоянии вытянутой руки от черного занавеса. Набрав полную грудь воздуха и крепко зажмурившись, он шагнул в арку.
Холод. Лютый холод. Вот что он ощутил. И еще — отчаяние. Но это отчаяние почему-то на глазах сменялось странной надеждой. Он медленно открыл глаза. Перед ним был дементор, который как раз ставил на пол миску с очень жидкой и совершенно остывшей похлебкой. Он нее даже пар не шел.
Он вскочил и внимательно вгляделся за спину дементора: дверь камеры была немного приоткрыта! Совсем чуть-чуть — человек бы ни за что не протиснулся. Но он-то сейчас не был человеком! Да и отощал изрядно за годы тюрьмы… И потому, в один прыжок оказавшись у двери, сумел выскользнуть в коридор.
Впереди была свобода.
Сердце кольнула ревность. Почему его друзьям так хорошо тут, у Регулуса? Что они вообще забыли в комнате его правильного, до омерзения послушного братца? Некстати мелькнула мысль: а кто же, в таком случае, распахнул изнутри дверь в коридор, если эта веселая четверка сейчас исключительно занята друг другом? Ответ пришел незамедлительно: на пороге комнаты вдруг выросла Вальбурга. А он даже и не заметил, что она тоже там была… Зачем, интересно, ей было с ними сидеть?
Выражение лица матери было недовольно-насмешливым.
— Любуешься своими друзьями?
— Как я вижу, это не мои друзья, а Регулуса! — рявкнул он, не сдержав обиды и гнева.
— Ты весь в отца — такой же порывистый… Совершенно не умеешь владеть собой.
Мать двинулась прямо на него. Он посторонился. Она прошла мимо, вновь обдав его духами с ароматом туберозы, и поманила его за собой. Куда? В ванную, куда же еще! Опять будет ругать, что он не следит за собой. Ну да… Он должен привести себя в порядок. После Азкабана. Хотя, если подумать, он и так ничего. Пижама чистая, волосы тоже чистые, хотя и растрепаны…
Он остановился. Но мать, обернувшись, вновь сделав приглашающий жест — на этот раз более энергично и властно. И он послушно двинулся за ней.
Ванная оказалась на привычном месте — в конце коридора. Вот только дверь ее была странной. Точнее, двери не было совсем. Вместо нее была каменная арка, занавешенная большим куском старой рваной ткани. Мать остановилась перед аркой. Ее черное платье слилось по цвету с рваным занавесом. Бледное лицо, выделяющееся на этом мрачном фоне, печально смотрело на него. И он прочитал на этом лице прощание навек.
Странно, но сейчас он не хотел прощаться навечно с этой женщиной, которая дала ему так мало любви — той самой любви, на которую он имел право с рождения. С женщиной, которую он, как ему казалось, ненавидел всю свою жизнь.
Мать ласково улыбнулась и поманила его за собой. А потом развернулась и решительно прошла в арку. Черный занавес отдернулся, словно живой, слегка прошелестев. Он успел заметить, что там, за занавесом, был непроницаемый мрак. Такой, что его, казалось, можно было резать ножом или дробить молотом. Бесконечный, безнадежный, пугающе плотный мрак. Вот черный подол длинного платья Вальбурги перетек через порог арки, втянувшись внутрь — и занавес сомкнулся за ней.
Он некоторое время стоял и смотрел на арку. А потом двинулся к ней. Ближе, ближе… Вот он уже на расстоянии вытянутой руки от черного занавеса. Набрав полную грудь воздуха и крепко зажмурившись, он шагнул в арку.
Холод. Лютый холод. Вот что он ощутил. И еще — отчаяние. Но это отчаяние почему-то на глазах сменялось странной надеждой. Он медленно открыл глаза. Перед ним был дементор, который как раз ставил на пол миску с очень жидкой и совершенно остывшей похлебкой. Он нее даже пар не шел.
Он вскочил и внимательно вгляделся за спину дементора: дверь камеры была немного приоткрыта! Совсем чуть-чуть — человек бы ни за что не протиснулся. Но он-то сейчас не был человеком! Да и отощал изрядно за годы тюрьмы… И потому, в один прыжок оказавшись у двери, сумел выскользнуть в коридор.
Впереди была свобода.
Страница 2 из 2
