Фандом: Ориджиналы. «Нечисто там у них. Не по-божески», — вот что слышали мы с сестрицей всякий раз, едва только родители начинали толковать меж собою о семье моего дяди, папашиного брата. Сами мы никогда не видали дядюшки, а на наши любопытные вопросы: «а что дядя? каков он?» — матушка отнекивалась незнанием и украдкой торопливо крестилась, точно и впрямь отгоняла нечистую силу; отец же и вовсе молчал, неодобрительно покачивая головой.
Добавить в моё избранное
77 мин, 13 сек 10821
На Петергофский вокзал мы прибыли ранним утром. Над Петербургом стоял туман, было зябко и промозгло… Ни дядя, ни тетушка не озаботились выслать за нами экипаж — пришлось кликнуть извозчика. Я был уже изрядно возмущен тем, что нас так третируют, а простодушная Даша ничего не замечала: она впервые очутилась в столице, все ей было в новинку, все восхищало. После нашего тихого городка громадный, строгий, чопорный Петербург казался ей недосягаемым и прекрасным.
— Куда, барин? — хриплым голосом спросил озябший ванька. Я вынул тетино письмо, где она хоть и сухо, но весьма подробно объясняла, как лучше проехать и как найти их дом, попутно приказывая не расспрашивать о них у соседей или дворников. Но каково же было мое изумление, когда я вытащил письмо и развернул его. Передо мной был лист дорогой почтовой бумаги — и совершенно чистый! Ни единой буковки, ни даже следа чернил на нем не было.
Я протер глаза и начал лихорадочно рыться в карманах — тщетно! Другого документа, похожего на тетушкино письмо, у меня не имелось.
— Да будет тебе, Ваня, — сказала Даша при виде моего замешательства. — Ты, верно, перепутал бумаги, а то письмо так и осталось на папашином бюро лежать.
Это было бы самым естественным объяснением, если бы не одно «но»: я давно приобрел привычку складывать важные письма и бумаги особым образом, если они могли мне еще пригодиться. И даже в сильной задумчивости я не стал бы складывать так же пустой лист!
Это уже было очень странно, однако мне ничего не оставалось, как согласиться с сестрой. Я назвал адрес тетушки по памяти, заодно объяснив, что дом господ Рашетовских находится в самом конце Надеждинской улицы… При этих словах извозчик как-то удивленно посмотрел на меня.
— Ну, в чем дело? — спросил я нетерпеливо.
Извозчик, весьма неряшливый и неприятный субъект, путано стал объяснять, что тот дом последний — он уж наверняка не последний, а если и последний, то вовсе не на Надеждинской… Мне все это начало докучать, так что я прикрикнул на него: «Давай, трогай!», и он, ворча, собрал наконец поводья.
Светало, и фонарщики на улицах гасили масляные фонари, ловко взбираясь по лесенкам. Стучали лошадиные копыта по деревянной мостовой, но город был еще пуст: кроме городовых и дворников, принимавшихся мести улицы, дворы да разносить дрова, мы никого не встретили. Сестра во все глаза разглядывала высокие каменные дома, которые все больше попадалось нам на пути. Однако туман еще не расходился, и все, что находилось не рядом с нами, а чуть поодаль, рассмотреть было невозможно.
То ли благодаря туману, то ли потому, что ванька наш плохо знал город, — мы заплутали. Долго кружились по одним и тем же улицам, мимо одних и тех же домов, но нужный никак не находился. Извозчик бормотал себе под нос, что нет такого дома, «хоть казнить вели, барин, а нету», Даша, хотя и куталась в бархатную тальму, совсем продрогла. Осердясь, я приказал остановиться. Я был уверен, что нам достался донельзя бестолковый деревенский ванька, и из-за его оплошности мы и ездим по кругу; сам же я в этой части города прежде не бывал. Я закрыл глаза, стараясь вспомнить наставление тетушки — удивительно, память моя как по волшебству нарисовала дорогу к нужному дому. Теперь я сам указывал, куда ехать — мимо поплыли улицы, все еще окутанные туманом — Бассейная, Малая Итальянская… И, наконец, впереди выросли очертания искомого дома; каким образом я понял, что это тот самый дом, в ту минуту я не смог бы объяснить. Дом был большой, деревянный, двухэтажный, старинной постройки, с резными наличниками и двумя островерхими башенками. Я протянул извозчику деньги, но тот вместо того, чтобы принять их и поблагодарить, ошарашенно уставился на меня.
— Вы, барин, что же… сюда ехать изволили? — пробормотал он.
— Сюда, сюда, — нетерпеливо ответил я, не понимая, что нужно этому бездельнику.
— Да ведь… Вы же говорить изволили…
Но я перебил его; мне хотелось скорее уже добраться до родственников, представить им мою сестру. Я сунул извозчику монету и поставил на землю Дашин сундучок и узел с вещами. Даша с любопытством разглядывала дом, но тут мне на глаза снова попался извозчик: он расширившимися глазами смотрел то на дом, то на нас с сестрой и, наконец, точно опомнившись, начал нахлестывать лошадь.
Нам, однако, было уже не до него. Я стал звонить в колокольчик; довольно долго никто не отзывался, а я был уверен, что нас разглядывают из окон: темная штора в окне второго этажа как будто дрогнула. Потом я перестал звонить и прислушался: есть ли какие-то звуки в доме? Я ничего не слышал.
Дверь распахнулась внезапно и бесшумно, так что мы вздрогнули от испуга. На пороге стояла немолодая женщина в темном платье, гладко причесанная; меня поразило, как она уставилась на нас без всякого выражения, пустыми глазами — ни удивления, ни вопроса.
— Здесь ли живут Александр Николаевич и Ольга Аркадьевна Рашетовские?
— Куда, барин? — хриплым голосом спросил озябший ванька. Я вынул тетино письмо, где она хоть и сухо, но весьма подробно объясняла, как лучше проехать и как найти их дом, попутно приказывая не расспрашивать о них у соседей или дворников. Но каково же было мое изумление, когда я вытащил письмо и развернул его. Передо мной был лист дорогой почтовой бумаги — и совершенно чистый! Ни единой буковки, ни даже следа чернил на нем не было.
Я протер глаза и начал лихорадочно рыться в карманах — тщетно! Другого документа, похожего на тетушкино письмо, у меня не имелось.
— Да будет тебе, Ваня, — сказала Даша при виде моего замешательства. — Ты, верно, перепутал бумаги, а то письмо так и осталось на папашином бюро лежать.
Это было бы самым естественным объяснением, если бы не одно «но»: я давно приобрел привычку складывать важные письма и бумаги особым образом, если они могли мне еще пригодиться. И даже в сильной задумчивости я не стал бы складывать так же пустой лист!
Это уже было очень странно, однако мне ничего не оставалось, как согласиться с сестрой. Я назвал адрес тетушки по памяти, заодно объяснив, что дом господ Рашетовских находится в самом конце Надеждинской улицы… При этих словах извозчик как-то удивленно посмотрел на меня.
— Ну, в чем дело? — спросил я нетерпеливо.
Извозчик, весьма неряшливый и неприятный субъект, путано стал объяснять, что тот дом последний — он уж наверняка не последний, а если и последний, то вовсе не на Надеждинской… Мне все это начало докучать, так что я прикрикнул на него: «Давай, трогай!», и он, ворча, собрал наконец поводья.
Светало, и фонарщики на улицах гасили масляные фонари, ловко взбираясь по лесенкам. Стучали лошадиные копыта по деревянной мостовой, но город был еще пуст: кроме городовых и дворников, принимавшихся мести улицы, дворы да разносить дрова, мы никого не встретили. Сестра во все глаза разглядывала высокие каменные дома, которые все больше попадалось нам на пути. Однако туман еще не расходился, и все, что находилось не рядом с нами, а чуть поодаль, рассмотреть было невозможно.
То ли благодаря туману, то ли потому, что ванька наш плохо знал город, — мы заплутали. Долго кружились по одним и тем же улицам, мимо одних и тех же домов, но нужный никак не находился. Извозчик бормотал себе под нос, что нет такого дома, «хоть казнить вели, барин, а нету», Даша, хотя и куталась в бархатную тальму, совсем продрогла. Осердясь, я приказал остановиться. Я был уверен, что нам достался донельзя бестолковый деревенский ванька, и из-за его оплошности мы и ездим по кругу; сам же я в этой части города прежде не бывал. Я закрыл глаза, стараясь вспомнить наставление тетушки — удивительно, память моя как по волшебству нарисовала дорогу к нужному дому. Теперь я сам указывал, куда ехать — мимо поплыли улицы, все еще окутанные туманом — Бассейная, Малая Итальянская… И, наконец, впереди выросли очертания искомого дома; каким образом я понял, что это тот самый дом, в ту минуту я не смог бы объяснить. Дом был большой, деревянный, двухэтажный, старинной постройки, с резными наличниками и двумя островерхими башенками. Я протянул извозчику деньги, но тот вместо того, чтобы принять их и поблагодарить, ошарашенно уставился на меня.
— Вы, барин, что же… сюда ехать изволили? — пробормотал он.
— Сюда, сюда, — нетерпеливо ответил я, не понимая, что нужно этому бездельнику.
— Да ведь… Вы же говорить изволили…
Но я перебил его; мне хотелось скорее уже добраться до родственников, представить им мою сестру. Я сунул извозчику монету и поставил на землю Дашин сундучок и узел с вещами. Даша с любопытством разглядывала дом, но тут мне на глаза снова попался извозчик: он расширившимися глазами смотрел то на дом, то на нас с сестрой и, наконец, точно опомнившись, начал нахлестывать лошадь.
Нам, однако, было уже не до него. Я стал звонить в колокольчик; довольно долго никто не отзывался, а я был уверен, что нас разглядывают из окон: темная штора в окне второго этажа как будто дрогнула. Потом я перестал звонить и прислушался: есть ли какие-то звуки в доме? Я ничего не слышал.
Дверь распахнулась внезапно и бесшумно, так что мы вздрогнули от испуга. На пороге стояла немолодая женщина в темном платье, гладко причесанная; меня поразило, как она уставилась на нас без всякого выражения, пустыми глазами — ни удивления, ни вопроса.
— Здесь ли живут Александр Николаевич и Ольга Аркадьевна Рашетовские?
Страница 2 из 21
