Жёлтые цветы

Так хочется взять сразу всё, раскрыть каждую чёрточку вашего неповторимого характера и ничего не упустить! Хорошо, если оно вообще влезет на свиток. Дайте угадать, это будет что-то связанное с пророчествами и государственной службой?

Даже в неверном свете золотистых цветов было видно, как резко очертились от возмущения её ноздри, каким яростным пламенем полыхнули глаза. Значит, он попал в точку, а она была ещё слишком юна и неопытна, чтобы научиться притворяться. И понять, что имя — вовсе не выражение твоей сущности, а обещание того, кем ты хочешь стать.

— Читать чужое ментальное поле без разрешения как минимум невоспитанно! Может, хоть скажете взамен, как называют вас?

Мастер пробормотал скороговоркой несколько щебечущих слогов, едва ли не заглушённых порывом тёплого ветра из долины. Девушка скептически приподняла бровь:

— Как всех нас.

— Что? Ах нет… — на сей раз он попытался сказать, чётко выговаривая каждое слово: — Не Повелитель, а Хозяин.

Мастер ожидал, что она либо его не узнает, либо испугается. Глаза девушки действительно расширились от удивления, но страха в них не было. Только всегдашнее упрямство и, может быть, любопытство. Наконец, она пробормотала почти шёпотом:

— Тот, кто нарушает законы Времени?

— Можно и так сказать, — против воли, он был почти польщён.

— А если я сообщу, что вы здесь?

«До чего же она всё-таки правильная. Аж противно. Наверное, если вскрыть её голову, там окажется счётная машина. Нет, я ошибся: таким я никогда не был».

Мастер презрительно фыркнул:

— И что? Я успею улететь раньше. Думаешь, меня не пытались ловить, девочка? Только это никому не удалось. И никому не удастся. Тем более тебе.

Галифрей, тринадцатая инкарнация Мастера

Несколько столетий спустя, стоя в защитном контуре и выслушивая приговор, Мастер снова вспомнил эти слова. Леди-президент Галифрея не обязана вершить суд. Для этого есть инквизиторы. Но есть дела слишком важные, чтобы их можно было поручить другим.

В этот раз у неё были светлые волосы и кукольный вздёрнутый нос. Словно бы она пыталась сказать этой новой внешностью, что эта инкарнация более спокойная и уравновешенная. Но Мастер видел в её глазах и посадке головы, как мало она изменилась. Это казалось почти плохим тоном — оставаться собой, когда была возможность стать другой. Впрочем, если Романадворатрелундар когда-то путешествовала с Доктором, как говорили некоторые, то толк в дурновкусии она теперь знает.

Мастер угадал тогда насчёт её имени, но проиграл в другом: она всё-таки его поймала.

— За свои преступления против населения Галактики и законов Времени, таймлорд, именуемый Мастером, приговаривается к досрочному окончанию последней, тринадцатой инкарнации. То есть, к смерти.

Галифрей, вторая новая инкарнация Мастера

— Не заставляйте нас применять силу!

— Да пошли вы к чёрту!

Решётка лязгнула за спиной Мастера, запираясь автоматически. Нет, ну что за жизнь! Он с силой провёл рукой по лицу и обессилено сполз на пол. Стоило ли возрождаться из мёртвых, проходить Войну Времени, дважды умирать от рук каких-то несносных девчонок и почти вернуть в мир Галифрей, — чтобы снова оказаться там же, где он был перед смертью. Тогда, как он думал, окончательной.

Вот только Войне Времени были необходимы такие, как он. Безжалостные, непредсказуемые и безумные. Безумнее этой войны, плоть от плоти бесконечного кошмара без начала и конца. Такие как Мастер были необходимы для смерти, но не для жизни. Так сказал ему Рассилон, насмехаясь и мня себя недосягаемым.

Даже сейчас воспоминание об этом моменте заставило Мастера улыбнуться. Он всё-таки достал верховного правителя! Кто бы мог подумать… Сколько столетий уйдёт на то, чтобы снова собрать Рассилона по отпечатку в Матрице? В любом случае, этого времени у Галифрея не будет. Он сгорит куда раньше, если Доктор сказал правду.

Доктор… вот ведь поганец! Получается, он опять выкрутился, а Мастер теперь заперт здесь. Странно, но злости при мысли об этом он почти не ощутил. Наоборот: ощущение, как от хорошей шутки.

Мастер тихо рассмеялся и прикрыл глаза.

А когда открыл, обнаружил, что сквозь прутья решётки на него кто-то смотрел. Пристально, и не сказать, чтобы с особой симпатией. Велика неожиданность, конечно, — кто вообще смотрел на Мастера иначе? — но этот взгляд был ему знаком. Он видел его всего пару часов назад…

Доктор, конечно, решил тогда, что это была его мать. То же лицо, те же нервные руки с узкими запястьями. Изборозждённые морщинами черты, полные тревоги, страстного молчаливого предостережения и надежды. Обращённых к Доктору, разумеется.

Мастер потянул ноздрями воздух. Прищурился — так, чтобы сквозь ресницы поймать отблеск ментального поля. Точно. Совсем другое. И такое знакомое.