Фандом: Доктор Кто, Мастер и Маргарита. — Нравятся вам мои цветы? — Нет. Некоторые вещи невозможно забыть, даже когда забыто всё остальное.
Добавить в моё избранное
47 мин, 7 сек 2901
Дым. Огонь. Гибель.
«Это был всего лишь сон», — пришла мысль. А за ней другая:
«Откуда он об этом знает?»
— Истина? Значит, вот чем ты смущал народ на базаре… — почти прохрипел прокуратор, пытаясь отогнать видение. Слишком яркое. Слишком непонятное. — Какое представление ты имеешь об истине, бродяга?
Тихий шум струй фонтана обещал прохладу и покой. Приказать повесить этого оборванца и дело с концом. Сунуть голову в холодные объятия воды. Позвать собаку и рассказать ей — полушёпотом — о своих мучениях. Почему же вместо этого он, Пилат, спрашивает о какой-то чепухе, ненужной и бессмысленной на суде? «О боги, мой ум не служит мне больше».
И вновь услышал он голос:
— Истина в том, что ты тоже видел это, хоть и не знаешь, зачем тебе посланы такие картины. А ещё в том, что у тебя болит голова, болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не в силах не только говорить со мной, но и смотреть на меня, так что сейчас — я твой палач и искренне сожалею об этом. Но мучения твои скоро кончатся, голова пройдёт.
Странное ощущение охватило прокуратора: будто он задремал и только сейчас пробудился, с удивлением отмечая изменившийся угол теней, прохладу, которой веяло с улицы… Испуганно-почтительное выражение на лице у писца, который не в силах был ни оторвать взгляда от Пилата, предвкушая, по-видимому, вспышку гнева на непочтительность арестованного, — ни записать хоть слово из странной беседы. Пилат отметил это, но приказывать писать дальше не стал.
Вместо этого он поднялся с кресла и подошёл к Иешуа, пристально заглядывая тому в заплывшие от побоев глаза. Говорят, у потомков и избранников богов есть что-то такое в глазах — не то отблеск украденного Прометеем огня, не то свет ещё не родившихся звёзд. Иудеи судачили, будто этот арестант — сын их бога. Кто знает.
Прокуратор заложил руки за спину и снова отошёл, усевшись обратно в кресло.
— Развяжите его, — коротко приказал он на латыни и отметил, что Иешуа подставил запястья раньше, чем подбежавшие легионеры выполнили приказ. Стало быть, латынью арестованный тоже владел. — Итак, ты великий лекарь? — обратился Пилат к нему уже на родном своём наречии.
И снова этот испуганно-уклончивый взгляд, верный спутник лжи и утаивания.
— Нет, прокуратор, я не врач, — после промедления ответил Иешуа на латыни, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. И с жаром прибавил: — Поверь мне, я вовсе не лекарь. Но я рад, что боль тебя больше не тревожит, и ум снова ясен. Ты кажешься неглупым человеком, которому можно поведать свои мысли. У меня как раз появилось много новых размышлений…
Пилат краем глаза отметил, что писец отложил свои письменные принадлежности, будто боялся ими обжечься.
— Не записывай, — разрешил он ему, не поворачивая головы. А затем снова обратился к Иешуа. — Если хочешь держать это в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Итак, ты говоришь, что не призывал разрушить храм или город. А знаешь ли ты некоего Дисмаса, либо Гестаса, либо Вар-раввана?
— Этих добрых людей я не знаю, — быстро ответил арестант.
Тонкие губы прокуратора снова тронула улыбка. Он провёл рукой по коротко остриженным, рано поседевшим волосам. Откинулся на спинку кресла.
— Что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех так, что ли, называешь?
— Всех, — твёрдо и как-то торжественно заметил арестованный. — Злых людей нет на свете.
В граничившей с безумием нелепости слов этого иудейского преступника было какое-то парадоксальное очарование. Как иной кот не может сразу сожрать мышь, настолько интереснее ему отпускать её и ловить за хвост, прокуратор не мог то и дело не отвлекаться — из простого искушения проверить, как глубоко пустил корни абсурд.
— Впервые слышу об этом, — усмехнулся Пилат уже шире, — но, может быть, я мало знаю жизнь! Значит, это ты и проповедуешь?
— Да.
— А вот… допустим, кентурион Марк. Он — добрый?
— Да, — ответил арестант, — только несчастливый. С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и чёрств. Интересно, кто это был?
— Охотно могу сообщить тебе это, — нараспев отозвался Пилат, — ибо был тому свидетелем. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Вцепились в шею, руки, ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем.
Он смотрел в глаза Иешуа, а перед его мысленным взором расстилалась наполненная криками и запахом крови Долина Дев. Пилату хотелось вложить эту картину в голову арестованному, заставить его почувствовать, на что на самом деле похожа жизнь.
Тот отвёл взгляд от прокуратора, будто смутившись. Но тотчас же снова поднял глаза.
— Если бы с ним поговорить…
«Это был всего лишь сон», — пришла мысль. А за ней другая:
«Откуда он об этом знает?»
— Истина? Значит, вот чем ты смущал народ на базаре… — почти прохрипел прокуратор, пытаясь отогнать видение. Слишком яркое. Слишком непонятное. — Какое представление ты имеешь об истине, бродяга?
Тихий шум струй фонтана обещал прохладу и покой. Приказать повесить этого оборванца и дело с концом. Сунуть голову в холодные объятия воды. Позвать собаку и рассказать ей — полушёпотом — о своих мучениях. Почему же вместо этого он, Пилат, спрашивает о какой-то чепухе, ненужной и бессмысленной на суде? «О боги, мой ум не служит мне больше».
И вновь услышал он голос:
— Истина в том, что ты тоже видел это, хоть и не знаешь, зачем тебе посланы такие картины. А ещё в том, что у тебя болит голова, болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не в силах не только говорить со мной, но и смотреть на меня, так что сейчас — я твой палач и искренне сожалею об этом. Но мучения твои скоро кончатся, голова пройдёт.
Странное ощущение охватило прокуратора: будто он задремал и только сейчас пробудился, с удивлением отмечая изменившийся угол теней, прохладу, которой веяло с улицы… Испуганно-почтительное выражение на лице у писца, который не в силах был ни оторвать взгляда от Пилата, предвкушая, по-видимому, вспышку гнева на непочтительность арестованного, — ни записать хоть слово из странной беседы. Пилат отметил это, но приказывать писать дальше не стал.
Вместо этого он поднялся с кресла и подошёл к Иешуа, пристально заглядывая тому в заплывшие от побоев глаза. Говорят, у потомков и избранников богов есть что-то такое в глазах — не то отблеск украденного Прометеем огня, не то свет ещё не родившихся звёзд. Иудеи судачили, будто этот арестант — сын их бога. Кто знает.
Прокуратор заложил руки за спину и снова отошёл, усевшись обратно в кресло.
— Развяжите его, — коротко приказал он на латыни и отметил, что Иешуа подставил запястья раньше, чем подбежавшие легионеры выполнили приказ. Стало быть, латынью арестованный тоже владел. — Итак, ты великий лекарь? — обратился Пилат к нему уже на родном своём наречии.
И снова этот испуганно-уклончивый взгляд, верный спутник лжи и утаивания.
— Нет, прокуратор, я не врач, — после промедления ответил Иешуа на латыни, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. И с жаром прибавил: — Поверь мне, я вовсе не лекарь. Но я рад, что боль тебя больше не тревожит, и ум снова ясен. Ты кажешься неглупым человеком, которому можно поведать свои мысли. У меня как раз появилось много новых размышлений…
Пилат краем глаза отметил, что писец отложил свои письменные принадлежности, будто боялся ими обжечься.
— Не записывай, — разрешил он ему, не поворачивая головы. А затем снова обратился к Иешуа. — Если хочешь держать это в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Итак, ты говоришь, что не призывал разрушить храм или город. А знаешь ли ты некоего Дисмаса, либо Гестаса, либо Вар-раввана?
— Этих добрых людей я не знаю, — быстро ответил арестант.
Тонкие губы прокуратора снова тронула улыбка. Он провёл рукой по коротко остриженным, рано поседевшим волосам. Откинулся на спинку кресла.
— Что это ты всё время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех так, что ли, называешь?
— Всех, — твёрдо и как-то торжественно заметил арестованный. — Злых людей нет на свете.
В граничившей с безумием нелепости слов этого иудейского преступника было какое-то парадоксальное очарование. Как иной кот не может сразу сожрать мышь, настолько интереснее ему отпускать её и ловить за хвост, прокуратор не мог то и дело не отвлекаться — из простого искушения проверить, как глубоко пустил корни абсурд.
— Впервые слышу об этом, — усмехнулся Пилат уже шире, — но, может быть, я мало знаю жизнь! Значит, это ты и проповедуешь?
— Да.
— А вот… допустим, кентурион Марк. Он — добрый?
— Да, — ответил арестант, — только несчастливый. С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и чёрств. Интересно, кто это был?
— Охотно могу сообщить тебе это, — нараспев отозвался Пилат, — ибо был тому свидетелем. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Вцепились в шею, руки, ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем.
Он смотрел в глаза Иешуа, а перед его мысленным взором расстилалась наполненная криками и запахом крови Долина Дев. Пилату хотелось вложить эту картину в голову арестованному, заставить его почувствовать, на что на самом деле похожа жизнь.
Тот отвёл взгляд от прокуратора, будто смутившись. Но тотчас же снова поднял глаза.
— Если бы с ним поговорить…
Страница 7 из 14
