Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15265
Эта мысль успокаивает и злость тоже, и теперь у него получается даже нормально думать, не отвлекаясь на всякое гормональное.
— Что значит «ты не сможешь»? — интересуется Гейб, допивает остатки минералки и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
Он помнит, что ему рассказывал Станислав, конечно, но тот обычный человек, а не альфа.
— Именно это и значит, — пожимает плечами Джек. — Я чувствую твои эмоции, не все, но всякое… глобальное. Твой страх, например. Твое желание никогда со мной не встречаться. Всякое экстремальное. То, что я тебе не нужен. И я уйду, если ты прикажешь мне уйти, но все равно не понимаю, почему я тебя так пугаю. Ты сам, впрочем, тоже, — вот это самое страшное. Потому что я не знаю, что предпринять, чтобы ты перестал бояться.
— Ты не ответил на мой вопрос, — перебивает его Гейб. — То, что ты что-то чувствуешь, я понял и так, но это не объясняет, почему ты не можешь ничего мне сделать. Все люди этой планеты будут на твоей стороне, тебя никто не осудит и никто ничего тебе не запретит, наоборот, удивятся, что ты так долго тянул. Так в чем дело? Что тебе мешает?
Джек закрывает глаза и опускает голову, сцепив побелевшие пальцы:
— Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я ждал тебя всю жизнь. Тебе было лет тринадцать, когда ты сломал руку в трех местах, и она два месяца болела. И у меня тоже болела рука, и мне хотелось тебя найти и как-то помочь, но я не мог, конечно. А в шестнадцать тебя избили, наверное. Синяки по всему телу, трещины в ребрах, сотрясение. Меня даже в больницу клали и успокоительными пичкали, потому что я все время порывался к тебе бежать, куда-то на юг, и говорил всем, что тебе больно. У меня-то синяков и переломов не было, только отголоски того, что происходило с тобой. А теперь ты предлагаешь мне что с тобой сделать? Изнасиловать? Заставить уволиться, посадить под замок и каждый год требовать от тебя по ребенку? При условии, что я чувствую все, что с тобой происходит? Не знаю, я, наверное, смогу, если тебе будет хотеться именно этого, но вряд ли. И…
Он встряхивается и поднимается на ноги:
— Пожалуйста, не выходи никуда, ладно? Следом за нами приехала куча байкеров. Я понимаю, что ты можешь их всех уложить, но… Если тебе не трудно, не высовывайся. Я могу за тебя умереть и, возможно, даже хочу, если тебе так будет легче, но… Я скоро вернусь, в общем. Добуду нам что-нибудь на ужин.
Последние слова он говорит уже от двери, закрывает ее за собой и уходит.
Гейб смотрит на ее грязноватый пластик, потом на пол, потом на собственные руки, потом встает и идет к окну.
Джек не врал. Если он не умеет притворяться, конечно. Но обострившееся неизвестно что утверждает, что не умеет.
Только его слова, как и слова Станислава, все равно никак не укладываются в голове.
Как так?
Гейбу всю жизнь рассказывали, что судьба омеги — это дождаться альфу и потом ему подчиняться. И что это великое счастье. И если альфа тебя бьет и насилует, то это твоя вина, и тебе нужно быть внимательнее и ласковее, и тогда все наладится.
Так говорили родители, соседи, социальные работники в школе, люди на улице, ученые во всяких передачах, такое печатали в брошюрах для омег, так писали в книгах, и в них же огромной радостью считался альфа, который раз в году спрашивал своего омегу, не хочется ли тому бутербродика. Ответ роли не играл, и реакция на него тоже, одного того, что альфа спросил, должно было хватить для оргазма.
А еще говорили, что омеге полагается быть небольшим, нежным, ласковым, добрым и безответным. Любить мужа и детей, вылизывать дом и не лезть туда, где взрослые люди занимаются серьезными делами.
Гейб вырос с этими мыслями и этими знаниями и всю жизнь стремился доказать всему миру, что он не нежный и не ласковый и имеет полное право на все блага и привилегии, несмотря на то, что он омега.
У него получалось, сначала в школе, потом в армии — да везде. Его жалели. Его спрашивали, неужели он делает это все потому, что он такой большой и страшный и боится, что альфа, даже истинный, от него сбежит? Этим же пытались уязвить его те, кому он умудрялся перейти дорогу.
И еще он всю жизнь знал, что пошлет «своего» альфу куда подальше, как только тот появится.
Не удалось, несмотря на все страхи и убеждения, — не удастся и сейчас, это Гейб прекрасно понимает.
Хотя… Гейб даже не пробовал послать его нормально, так, как до него посылал весь мир. Жестко, зло, раз за разом указывая, куда тем, кто в нем сомневается, нужно радостно и с плясками идти.
Воспитателям, утверждавшим, что омеге положено играть с куклами, в крайнем случае с детскими кухнями. Гейб из принципа лез на горки, заборы и всякие сложные снаряды, дрался и устраивал гадости тем, кто считал, что омежку можно обидеть. Не его одного: доставалась и тем, кто обижал других омег, так что к выпуску из школы у Гейба было много врагов, но еще больше друзей.
— Что значит «ты не сможешь»? — интересуется Гейб, допивает остатки минералки и наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
Он помнит, что ему рассказывал Станислав, конечно, но тот обычный человек, а не альфа.
— Именно это и значит, — пожимает плечами Джек. — Я чувствую твои эмоции, не все, но всякое… глобальное. Твой страх, например. Твое желание никогда со мной не встречаться. Всякое экстремальное. То, что я тебе не нужен. И я уйду, если ты прикажешь мне уйти, но все равно не понимаю, почему я тебя так пугаю. Ты сам, впрочем, тоже, — вот это самое страшное. Потому что я не знаю, что предпринять, чтобы ты перестал бояться.
— Ты не ответил на мой вопрос, — перебивает его Гейб. — То, что ты что-то чувствуешь, я понял и так, но это не объясняет, почему ты не можешь ничего мне сделать. Все люди этой планеты будут на твоей стороне, тебя никто не осудит и никто ничего тебе не запретит, наоборот, удивятся, что ты так долго тянул. Так в чем дело? Что тебе мешает?
Джек закрывает глаза и опускает голову, сцепив побелевшие пальцы:
— Ты — самое дорогое, что у меня есть. Я ждал тебя всю жизнь. Тебе было лет тринадцать, когда ты сломал руку в трех местах, и она два месяца болела. И у меня тоже болела рука, и мне хотелось тебя найти и как-то помочь, но я не мог, конечно. А в шестнадцать тебя избили, наверное. Синяки по всему телу, трещины в ребрах, сотрясение. Меня даже в больницу клали и успокоительными пичкали, потому что я все время порывался к тебе бежать, куда-то на юг, и говорил всем, что тебе больно. У меня-то синяков и переломов не было, только отголоски того, что происходило с тобой. А теперь ты предлагаешь мне что с тобой сделать? Изнасиловать? Заставить уволиться, посадить под замок и каждый год требовать от тебя по ребенку? При условии, что я чувствую все, что с тобой происходит? Не знаю, я, наверное, смогу, если тебе будет хотеться именно этого, но вряд ли. И…
Он встряхивается и поднимается на ноги:
— Пожалуйста, не выходи никуда, ладно? Следом за нами приехала куча байкеров. Я понимаю, что ты можешь их всех уложить, но… Если тебе не трудно, не высовывайся. Я могу за тебя умереть и, возможно, даже хочу, если тебе так будет легче, но… Я скоро вернусь, в общем. Добуду нам что-нибудь на ужин.
Последние слова он говорит уже от двери, закрывает ее за собой и уходит.
Гейб смотрит на ее грязноватый пластик, потом на пол, потом на собственные руки, потом встает и идет к окну.
Джек не врал. Если он не умеет притворяться, конечно. Но обострившееся неизвестно что утверждает, что не умеет.
Только его слова, как и слова Станислава, все равно никак не укладываются в голове.
Как так?
Гейбу всю жизнь рассказывали, что судьба омеги — это дождаться альфу и потом ему подчиняться. И что это великое счастье. И если альфа тебя бьет и насилует, то это твоя вина, и тебе нужно быть внимательнее и ласковее, и тогда все наладится.
Так говорили родители, соседи, социальные работники в школе, люди на улице, ученые во всяких передачах, такое печатали в брошюрах для омег, так писали в книгах, и в них же огромной радостью считался альфа, который раз в году спрашивал своего омегу, не хочется ли тому бутербродика. Ответ роли не играл, и реакция на него тоже, одного того, что альфа спросил, должно было хватить для оргазма.
А еще говорили, что омеге полагается быть небольшим, нежным, ласковым, добрым и безответным. Любить мужа и детей, вылизывать дом и не лезть туда, где взрослые люди занимаются серьезными делами.
Гейб вырос с этими мыслями и этими знаниями и всю жизнь стремился доказать всему миру, что он не нежный и не ласковый и имеет полное право на все блага и привилегии, несмотря на то, что он омега.
У него получалось, сначала в школе, потом в армии — да везде. Его жалели. Его спрашивали, неужели он делает это все потому, что он такой большой и страшный и боится, что альфа, даже истинный, от него сбежит? Этим же пытались уязвить его те, кому он умудрялся перейти дорогу.
И еще он всю жизнь знал, что пошлет «своего» альфу куда подальше, как только тот появится.
Не удалось, несмотря на все страхи и убеждения, — не удастся и сейчас, это Гейб прекрасно понимает.
Хотя… Гейб даже не пробовал послать его нормально, так, как до него посылал весь мир. Жестко, зло, раз за разом указывая, куда тем, кто в нем сомневается, нужно радостно и с плясками идти.
Воспитателям, утверждавшим, что омеге положено играть с куклами, в крайнем случае с детскими кухнями. Гейб из принципа лез на горки, заборы и всякие сложные снаряды, дрался и устраивал гадости тем, кто считал, что омежку можно обидеть. Не его одного: доставалась и тем, кто обижал других омег, так что к выпуску из школы у Гейба было много врагов, но еще больше друзей.
Страница 12 из 73
