Узы

Я забралась через поручень на кровать, не отрываясь от безликого взглядом, и вжалась в стену.

— Я посмотрю, вы с Тренди сдружились, — он очень старался воспроизвести доброжелательный тон, но у него плохо вышло. Очень. В ответ на вопрос я молчала. У меня не получалось привыкнуть к тому страху, что он нес, забытому за последние два дня. — Трендер сказал, ты хорошо себя вела, — он стал говорить привычным тоном, осознав, что радоваться нашему с весельчаком «союзу» не может физически.

Я продолжала молчать, внимательно следя за действиями безликого. Тот, казалось, был спокоен, однако, когда он подошел к тумбочке, чтобы поставить на нее поднос, застыл, пристально глядя на книгу, что на ней лежала.

Поменяв книгу и поднос местами, он распахнул ее на странице, где лежала моя закладка.

— Тебя, как свод ночной, безумно я люблю, — начал Слендер, блуждая взглядом по строкам. —

Тебя, великую молчальницу мою!

Ты — урна горести; ты сердце услаждаешь,

Когда насмешливо меня вдруг покидаешь,

И недоступнее мне кажется в тот миг

Бездонная лазурь, краса ночей моих!

— Я как на приступ рвусь тогда к тебе, бессильный, — прервала на последнем предложении безликого. —

Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный.

Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, -

Неумолимая, как беспощадный зверь!

Я умолкла, дочитав знакомый мне стих. Глаза же не покидали взгляд безликого, что держал книгу перед своим лицом, хотя вовсе в нее уже не смотрел. Я услышала собственное сердцебиение, оно участилось, но взгляда я не отводила. Кажется, он удивлен.

— Почему этот стих? — тихо спросил Слендер, закрывая книгу.

Я снова впала в ступор, посему ответа тот не услышал.

— Да сколько можно?! — разъяренно прошипел он, с грохотом приземляя книгу на тумбочку. — Кажется, я был достаточно снисходителен, чтобы услышать от тебя хоть что-то внятное! Я, черт возьми, спас тебя, а ты за Трендером увиваешься? — движения безлико стали жестче. Одним резким движением руки он смахнул с тумбочки поднос, тарелки и еда на которой с грохотом свалились на пол.

Мои глаза расширились, а руки впились в покрывало кровати, будто я боялась, что он смахнет меня на пол с такой же легкостью, как и поднос. В следующее мгновение из-за его спины показались четыре теневые вектора, что грубо прижали мои руки и ноги к кровати в лежащем положении. Одним движением он навис надо мной, оперевшись руками по обе стороны от головы. Его «лицо» оказалось в катастрофической близости от моего. Дыхание перехватило, казалось, что я задохнусь от страха, если он не отпустит меня прямо сейчас. Я попыталась произнести хоть что-то, лишь бы он успокоился, но слова никак не сходили с языка, что, казалось, окаменел. Я просто смотрела на него подрагивающими глазами, не в силах чему-то поспособствовать.

В следующее мгновение едва заметные полоски нижней части лица разомкнулись в тонкие белые губы, что впились в мои грубым болезненным поцелуем. Я окончательно потеряла контроль над своим телом, что не двигалось, согласно посылаемым мозгом командам.

Правая рука безликого коснувшись кончиками пальцев моей шеи, проследовала ниже вдоль талии до бедер, где остановилась, грубо их зажимая. Я едва слышно заскулила в ответ на такие грубые движения и сильно зажмурила глаза. Когда ладонь Слендера скатилась до внутренней части бедра, меня словно прошибло током. Я начала всячески дергать руками и ногами, протестуя его движениям.

Как мне показалось, получив желаемую реакцию, Слендер разорвал грубый, жадный поцелуй и навис надо мной, немного отстранившись.

— Прошу, не надо! Пожалуйста. Прекрати, — я импульсивно залепетала, как только появилась возможность.

— Что мешает мне подмять тебя под себя прямо сейчас?! — грубо поинтересовался он. И сжав вектора на руках и ногах чуть сильнее, как бы продемонстрировал свою серьезность. — Ты все равно будешь сторониться меня, чтобы я не делал!

Во рту пересохло, к глазам подступали слезы, что я изо всех сил сдерживала. Я больше не покажу ему своих слез. Больше он не сочтет меня слабой! Я этого не допущу!

— Потому что этот стих сопровождало несколько карандашных записей, что ты очень старательно стер, я не знаю почему. Но они писались с таким давлением, что если наложить сверху чистый лист и заштриховать его, то можно прочесть, что там было написано… — перед тем, как я продолжила, вектора на моих руках и ногах ослабли. Слендер отстранился, в результате вовсе отпустив, и отсел на край кровати ко мне спиной.

Сразу, как появилась возможность, я села, перекрестив ноги. Слендер казался каким-то отчужденным. Его руки лежали на коленях, а спина идеально ровная не двигалась вовсе. Я всегда поражалась, как ему удавалось замирать в положении так, что он начинал казаться статуей.