Фандом: Ориджиналы. Моровые поветрия начинаются с крыс и зараженных пришельцев. Войны — с алчности. А ад начинается с добрых дел, вот только на сердце делающего пустота. Ад начинается с пророчества. Первая часть большой истории глазами маленького человека.
Добавить в моё избранное
5 мин, 32 сек 2263
Прошло три дня.
И на четвертый она заговорила.
За окном сгустились сумерки редкого болотного цвета, в воздухе кружилась снежная пыль.
Старуха подняла высохшую руку, и в углу закопошилась девочка — она спала на толстом матрасе на полу. Доктор, не теряя привычного спокойствия, видел, как девочка несет книгу к постели старухи. Да какую книгу — у него в носу засвербело от ее древности. Потрескавшаяся кожаная обложка, металлические переплетения, потемневшие от времени, страницы сдавленные кожей. Старуха взяла книгу с трудом, и доктор поразился, как отвратительно гармонирует древность с руками старости. Но его не спрашивали, и он молчал, уловив лишь по движению воздуха и тихому дыханию, что в комнату зашел тот незнакомец.
Старуха открыла книгу, живо уставившись в текст, и зашептала что-то на незнакомом языке. Доктору показалось, что язык и вовсе не существует, а она просто придумала его в предсмертном бреду, но за ней повторила девочка. Ее слова складывались в осмысленные фразы, но доктор не смог бы сказать, что сумел уловить смысл.
— Моя рука из меди, а лоб из свинца.
Страдаю я в красной патине, унесенный расплавленным потоком в ужасную вечность.
Шаг мой прерван, мысли мои безвременны.
Слезы мои стали каплями из серебра, что разбивают папоротник из хрусталя.
Я молю ветер смести нас.
Срываю я золоченое яблоко с железного древа,
Вытираю я ржавчину со лба.
Сердце мое замирает, дыхание мое не движет воздуха,
Глаза мои навеки обращены к кроваво-красному металлическому рассвету…
Слова закончились вместе с бормотанием, и затем в комнате воцарилась тишина. Доктор не стал поворачиваться к так и не открывшемуся ему незнакомцу и спрашивать смысл этих фраз. И так было понятно, что старуха была прорицательницей — одной из немногих, кто мог читать древние книги тогда, когда для этого наступало время. И девочке с серьезными глазами предстояло занять место старухи.
Доктор знал, что ему вскоре предстоит самому увидеть, как поэтичные слова обретают смысл.
И поэтому не спрашивал.
А еще потому что, болтунов никто не любил, и оказаться на дне мертвецкого канала он не собирался.
Старуха умерла через два часа, и доктор в одиночестве покинул деревянный дом. А там все еще стояла девочка, глядя серьезными глазами в обезображенное смертью лицо.
Ветер гнал по узким улицам поземку, огни в окнах гасли, стоило доктору поравняться с ними, словно бы он стал проклятым, а во внутреннем кармане лежали туго затянутые в кошель монеты. Много — достаточно, чтобы пережить зиму, и цвет их казался доктору похожим на цвет кроваво-красного металлического рассвета.
И на четвертый она заговорила.
За окном сгустились сумерки редкого болотного цвета, в воздухе кружилась снежная пыль.
Старуха подняла высохшую руку, и в углу закопошилась девочка — она спала на толстом матрасе на полу. Доктор, не теряя привычного спокойствия, видел, как девочка несет книгу к постели старухи. Да какую книгу — у него в носу засвербело от ее древности. Потрескавшаяся кожаная обложка, металлические переплетения, потемневшие от времени, страницы сдавленные кожей. Старуха взяла книгу с трудом, и доктор поразился, как отвратительно гармонирует древность с руками старости. Но его не спрашивали, и он молчал, уловив лишь по движению воздуха и тихому дыханию, что в комнату зашел тот незнакомец.
Старуха открыла книгу, живо уставившись в текст, и зашептала что-то на незнакомом языке. Доктору показалось, что язык и вовсе не существует, а она просто придумала его в предсмертном бреду, но за ней повторила девочка. Ее слова складывались в осмысленные фразы, но доктор не смог бы сказать, что сумел уловить смысл.
— Моя рука из меди, а лоб из свинца.
Страдаю я в красной патине, унесенный расплавленным потоком в ужасную вечность.
Шаг мой прерван, мысли мои безвременны.
Слезы мои стали каплями из серебра, что разбивают папоротник из хрусталя.
Я молю ветер смести нас.
Срываю я золоченое яблоко с железного древа,
Вытираю я ржавчину со лба.
Сердце мое замирает, дыхание мое не движет воздуха,
Глаза мои навеки обращены к кроваво-красному металлическому рассвету…
Слова закончились вместе с бормотанием, и затем в комнате воцарилась тишина. Доктор не стал поворачиваться к так и не открывшемуся ему незнакомцу и спрашивать смысл этих фраз. И так было понятно, что старуха была прорицательницей — одной из немногих, кто мог читать древние книги тогда, когда для этого наступало время. И девочке с серьезными глазами предстояло занять место старухи.
Доктор знал, что ему вскоре предстоит самому увидеть, как поэтичные слова обретают смысл.
И поэтому не спрашивал.
А еще потому что, болтунов никто не любил, и оказаться на дне мертвецкого канала он не собирался.
Старуха умерла через два часа, и доктор в одиночестве покинул деревянный дом. А там все еще стояла девочка, глядя серьезными глазами в обезображенное смертью лицо.
Ветер гнал по узким улицам поземку, огни в окнах гасли, стоило доктору поравняться с ними, словно бы он стал проклятым, а во внутреннем кармане лежали туго затянутые в кошель монеты. Много — достаточно, чтобы пережить зиму, и цвет их казался доктору похожим на цвет кроваво-красного металлического рассвета.
Страница 2 из 2
