Фандом: Ориджиналы. Небесный Гений облака Изящно кистью обозначил. Возникла дева, так легка, Как тайна чисел Фибоначчи. Воздушна, трепетна, тонка, Как ноты звёздного пюпитра, Немеет ящера рука, Сжимая лунных дней палитру. Задышит за мазком мазок, Чуть дрогнет стрелка циферблата, Великий в творчестве далёк От суеты земного брата. Ещё волшебной кисти штрих И воздух наполняет крылья, В почтении «белый принц» затих — Слуга небесной камарильи. Пора лететь — закончен труд, Тревожит лишь одна забота:«Когда внизу ценить начнут Слепого Мастера работу?»
Добавить в моё избранное
2 мин, 9 сек 17597
— Ваша милость! Ваша милость! — с трудом удерживая палитру красок, у моей кровати остановился, запыхавшись от быстрого бега, ящер.
— Что случилось? — оторвав голову от мягкой подушки, с неудовольствием посмотрел я на него.
— Пора, ваша милость! Рассвет уж близко! — вздрогнув, сглотнул ящер, увидев моё лицо. Впрочем, как всегда. Хотя было бы от чего вздрагивать — сам-то он был тоже не красавец.
Привычным движением я надел маску на своё лицо и выскользнул из-под тёплого одеяла. Через несколько минут укутанный в меха и шёлк, и в лён, и в ситец, я на парапет взошёл и принялся творить.
В этом было главное очарование рассвета для меня — только в эти краткие мгновения я мог создавать настолько прекрасное, что даже Творец, так исковеркавший моё тело и лик при создании, восхищался и раз за разом обещал мне, что создаст мне новый образ. Но время шло, а обещания оставались лишь словами. Я привык. Пусть я был и остаюсь уродом, но у меня есть дар. И он единственный мне дарит счастье жизни.
Твёрдой рукой я взялся за кисть и, окунув её в палитру лунных красок, которые крепко держал ящер, привычно устроившийся у меня на голове, принялся творить.
Мне не нужен был холст — им было все небо. Под лёгкими взмахами кисти рождалось нечто столь прекрасное, чего уже Творец не мог сотворить, как бы он не пробовал. После моего появления на свет лишь я один мог создавать небесных ангелов.
Я не на холст кладу мазки, а на тела, тела покорные, отвыкшие от ласки, их кожа мягкая рассветами бела, прозрачно-нежная, как сердце девы в сказке.
На фоне светлых зорь отчётливо видны их лики хладные и хладные порывы, но я уверен: «О, с утра они вредны, порывы хладные! С утра желанны взрывы!»
Лазурь и бирюзу, скрывая слоем слой, кладу уверенно, без чьей-либо подсказки, как дирижёр, творю гармоний бурных строй, но вместо нот мне надёжно служат краски.
И розовеет плоть, впиваясь в небеса, я возродить спешу порывы их, желанья, и грудь вздымается как чаша на весах, и крылья хлопают… И жаждут обладанья.
О, как я мечтаю ими обладать, но маской скрыт мой облик безобразный, и часы, что у бедра моего висят, отсчитывают секунды до той поры, когда крыльев взмах оборвёт мгновенье…
Я лишь в рассвет могу творить и ими восторгаться, но лишь на горизонте солнце всходит, и маска сползает с моего лица как краска. Небесных ангелов прекрасен лик, им не дано познать уродство. Та, что сейчас я создаю, любуясь нежным телом, увидев меня во всей красе, навеки от меня отвернётся. Так было и так будет. Мне другого не дано, но я творю, я не могу иначе. Ведь найдётся та, что не отвернёт лица от своего создателя…
— Что случилось? — оторвав голову от мягкой подушки, с неудовольствием посмотрел я на него.
— Пора, ваша милость! Рассвет уж близко! — вздрогнув, сглотнул ящер, увидев моё лицо. Впрочем, как всегда. Хотя было бы от чего вздрагивать — сам-то он был тоже не красавец.
Привычным движением я надел маску на своё лицо и выскользнул из-под тёплого одеяла. Через несколько минут укутанный в меха и шёлк, и в лён, и в ситец, я на парапет взошёл и принялся творить.
В этом было главное очарование рассвета для меня — только в эти краткие мгновения я мог создавать настолько прекрасное, что даже Творец, так исковеркавший моё тело и лик при создании, восхищался и раз за разом обещал мне, что создаст мне новый образ. Но время шло, а обещания оставались лишь словами. Я привык. Пусть я был и остаюсь уродом, но у меня есть дар. И он единственный мне дарит счастье жизни.
Твёрдой рукой я взялся за кисть и, окунув её в палитру лунных красок, которые крепко держал ящер, привычно устроившийся у меня на голове, принялся творить.
Мне не нужен был холст — им было все небо. Под лёгкими взмахами кисти рождалось нечто столь прекрасное, чего уже Творец не мог сотворить, как бы он не пробовал. После моего появления на свет лишь я один мог создавать небесных ангелов.
Я не на холст кладу мазки, а на тела, тела покорные, отвыкшие от ласки, их кожа мягкая рассветами бела, прозрачно-нежная, как сердце девы в сказке.
На фоне светлых зорь отчётливо видны их лики хладные и хладные порывы, но я уверен: «О, с утра они вредны, порывы хладные! С утра желанны взрывы!»
Лазурь и бирюзу, скрывая слоем слой, кладу уверенно, без чьей-либо подсказки, как дирижёр, творю гармоний бурных строй, но вместо нот мне надёжно служат краски.
И розовеет плоть, впиваясь в небеса, я возродить спешу порывы их, желанья, и грудь вздымается как чаша на весах, и крылья хлопают… И жаждут обладанья.
О, как я мечтаю ими обладать, но маской скрыт мой облик безобразный, и часы, что у бедра моего висят, отсчитывают секунды до той поры, когда крыльев взмах оборвёт мгновенье…
Я лишь в рассвет могу творить и ими восторгаться, но лишь на горизонте солнце всходит, и маска сползает с моего лица как краска. Небесных ангелов прекрасен лик, им не дано познать уродство. Та, что сейчас я создаю, любуясь нежным телом, увидев меня во всей красе, навеки от меня отвернётся. Так было и так будет. Мне другого не дано, но я творю, я не могу иначе. Ведь найдётся та, что не отвернёт лица от своего создателя…
