Фандом: Ориджиналы. Будни сотрудника ГИБДД.
Добавить в моё избранное
4 мин, 42 сек 10657
В детстве Вовка мечтал стать биологом.
В то время как ровесники, поправляя красный галстук, грезили о космосе, хоккее, армии — все это в те времена было совсем другим, — в крайнем случае — о кино, которое тоже тогда не без оснований называли искусством, — Вовка зарывался в «Детскую энциклопедию», том четвертый и журналы «Юный натуралист». Пределом Вовкиных нехитрых вожделений были живой уголок и Московский зоопарк, но Вовка жил в крупном промышленном городе, и хомячки плохо переносили соседство с заводами, а до Москвы было шесть часов лету.
Вовка легко выигрывал олимпиады и всерьез нацеливался на биофак МГУ: «Подготовьте мышь к эксперименту»…
Впрочем, биологом он так и не стал.
Не потому, что был дураком, лентяем или спился. Но в те годы, когда Вовке вручили аттестат всего лишь с тремя четверками, наука уже находилась в полной жопе. Вовка был неглуп, быстро понял, что без образования выбор у него невелик: или челнок, или «бычара», и после армии пошел на юрфак.
С окончания вуза и поныне Вовка работает в ГИБДД, и, по мнению друзей и знакомых, он очень неплохо устроился.
Вовка старается их не разочаровывать и на дружеских посиделках рассказывает полувыдуманные байки о бухих чиновниках и золотой молодежи. На просьбу «сделать права» деликатно отнекивается, говоря, что до святая святых не допущен: не заслужил.
«Скания 420», синяя, яркая, новая. Водитель уже в летах, но бодрый, загорелый, как все дальнобои, на левую руку, немного бледен, держится молодцом. Он не пострадал, и «Скания» еще будет бегать. Под присмотром Вовки и пары его коллег эвакуатор оттаскивает от«Скании» половину«Сеата Кордобы» — она срезана от капота до заднего сиденья, крыша скрутилась, как брезент кабриолета, и на местах водителя и пассажира — мужчина и женщина, сразу насмерть, крови практически нет. Голова пассажирки сдавлена, мозг размазан по подголовнику, и кажется, что в машине ехал не человек.
Встречный обгон. Водитель «Скании» снимает видеорегистратор, в кабине надрываются рации — руководство парка сходит с ума, рвут канал водители, кто-то рыдает. Виталик, младший коллега Вовки, по очереди бормочет в переговорники, что — жив ваш Леха, живой, не виноват.
«Как же ты будешь, сынок, — спрашивала мать, — они же живые! Неужели не жалко?» — и Вовка ей объяснял, что иначе — никак, клинические испытания, генетические модели…
Рейсовый автобус немолод, не сегодня-завтра ему пора на покой. Вовка смотрит на тормозной путь, понимая, что короче он просто не может быть, и то, что водитель, наехав, удержал машину, не опрокинул, не вывел на встречную полосу, — чудо. Фары светят, трасса не освещена. В автобусе волнуются перепуганные пассажиры, рыдает сопровождающая, нервно курит сменный водитель.
— Она жива была еще, когда вы приехали! Жива! — в руках медиков рвется молодой еще парень.
Вовка морщится и светит фонарем. Женщина лежит точно на линии тормозного пути, и тело ее, как ни странно, не пострадало от нескольких тонн металла и двух осей, на уцелевшей половине лица застыло спокойное выражение. Вовка отмечает, какие у нее были роскошные волосы, сейчас смешавшиеся с кровью и мозгами, и выбитый глаз лежит на дороге, рядом беззвучно мигает вызовом старенький, еще кнопочный, мобильный телефон.
Живой она быть не могла.
Никто уже не скажет, почему она побежала в туалет на противоположную сторону дороги. Вовка знает ответ — чтобы не видел ее парень. Она бросилась прямо под автобус, едущий по второй полосе.
«Биология — скучно и неэстетично», — говорила первая Вовкина любовь. Любовь была еще до армии, красивая, артистичная, мечтала о кинокарьере, и Вовка до сих пор почитывал титры фильмов в надежде отыскать там первую любовь, не находил и не удивлялся.
С тел очень часто слетает одежда, срывается кожа. Еще в самом начале работы Вовка допытывался — почему? С обувью ему и так было ясно, но прошло двадцать лет, а Вовке так никто не ответил: трение? Что-то с мышцами? До перехода и светофора примерно с полкилометра, и тело, отброшенное на отбойник под эстакадой, почти голое, только футболка задрана до остатков шеи. Вовка отмеряет расстояние от места наезда — почти восемь метров. Как эксперт будет описывать повреждения, он не представляет. Эксперт, судя по всему, не представляет тоже и только бессмысленно щелкает фотоаппаратом: скальп на плече. Губы? На шее. Глаз нет. Еще одни губы? Так не бывает, но место происшествия не врет.
На местах аварий с мгновенным летальным исходом почти не бывает крови.
Армейский «ЗИЛ», на крюке висит мотоциклетная каска. Там, где мотоцикл и трупы, все засыпано песком, и работать группе практически не с чем. Встречная.
Ночная трасса. Молодой парень свернулся под пассажирским местом, голова на сиденье, он как будто бы спит.
Снова ночь, снова трасса. Разбитый триплекс, мужчина свисает с панели, зацепившись ногой за руль.
В то время как ровесники, поправляя красный галстук, грезили о космосе, хоккее, армии — все это в те времена было совсем другим, — в крайнем случае — о кино, которое тоже тогда не без оснований называли искусством, — Вовка зарывался в «Детскую энциклопедию», том четвертый и журналы «Юный натуралист». Пределом Вовкиных нехитрых вожделений были живой уголок и Московский зоопарк, но Вовка жил в крупном промышленном городе, и хомячки плохо переносили соседство с заводами, а до Москвы было шесть часов лету.
Вовка легко выигрывал олимпиады и всерьез нацеливался на биофак МГУ: «Подготовьте мышь к эксперименту»…
Впрочем, биологом он так и не стал.
Не потому, что был дураком, лентяем или спился. Но в те годы, когда Вовке вручили аттестат всего лишь с тремя четверками, наука уже находилась в полной жопе. Вовка был неглуп, быстро понял, что без образования выбор у него невелик: или челнок, или «бычара», и после армии пошел на юрфак.
С окончания вуза и поныне Вовка работает в ГИБДД, и, по мнению друзей и знакомых, он очень неплохо устроился.
Вовка старается их не разочаровывать и на дружеских посиделках рассказывает полувыдуманные байки о бухих чиновниках и золотой молодежи. На просьбу «сделать права» деликатно отнекивается, говоря, что до святая святых не допущен: не заслужил.
«Скания 420», синяя, яркая, новая. Водитель уже в летах, но бодрый, загорелый, как все дальнобои, на левую руку, немного бледен, держится молодцом. Он не пострадал, и «Скания» еще будет бегать. Под присмотром Вовки и пары его коллег эвакуатор оттаскивает от«Скании» половину«Сеата Кордобы» — она срезана от капота до заднего сиденья, крыша скрутилась, как брезент кабриолета, и на местах водителя и пассажира — мужчина и женщина, сразу насмерть, крови практически нет. Голова пассажирки сдавлена, мозг размазан по подголовнику, и кажется, что в машине ехал не человек.
Встречный обгон. Водитель «Скании» снимает видеорегистратор, в кабине надрываются рации — руководство парка сходит с ума, рвут канал водители, кто-то рыдает. Виталик, младший коллега Вовки, по очереди бормочет в переговорники, что — жив ваш Леха, живой, не виноват.
«Как же ты будешь, сынок, — спрашивала мать, — они же живые! Неужели не жалко?» — и Вовка ей объяснял, что иначе — никак, клинические испытания, генетические модели…
Рейсовый автобус немолод, не сегодня-завтра ему пора на покой. Вовка смотрит на тормозной путь, понимая, что короче он просто не может быть, и то, что водитель, наехав, удержал машину, не опрокинул, не вывел на встречную полосу, — чудо. Фары светят, трасса не освещена. В автобусе волнуются перепуганные пассажиры, рыдает сопровождающая, нервно курит сменный водитель.
— Она жива была еще, когда вы приехали! Жива! — в руках медиков рвется молодой еще парень.
Вовка морщится и светит фонарем. Женщина лежит точно на линии тормозного пути, и тело ее, как ни странно, не пострадало от нескольких тонн металла и двух осей, на уцелевшей половине лица застыло спокойное выражение. Вовка отмечает, какие у нее были роскошные волосы, сейчас смешавшиеся с кровью и мозгами, и выбитый глаз лежит на дороге, рядом беззвучно мигает вызовом старенький, еще кнопочный, мобильный телефон.
Живой она быть не могла.
Никто уже не скажет, почему она побежала в туалет на противоположную сторону дороги. Вовка знает ответ — чтобы не видел ее парень. Она бросилась прямо под автобус, едущий по второй полосе.
«Биология — скучно и неэстетично», — говорила первая Вовкина любовь. Любовь была еще до армии, красивая, артистичная, мечтала о кинокарьере, и Вовка до сих пор почитывал титры фильмов в надежде отыскать там первую любовь, не находил и не удивлялся.
С тел очень часто слетает одежда, срывается кожа. Еще в самом начале работы Вовка допытывался — почему? С обувью ему и так было ясно, но прошло двадцать лет, а Вовке так никто не ответил: трение? Что-то с мышцами? До перехода и светофора примерно с полкилометра, и тело, отброшенное на отбойник под эстакадой, почти голое, только футболка задрана до остатков шеи. Вовка отмеряет расстояние от места наезда — почти восемь метров. Как эксперт будет описывать повреждения, он не представляет. Эксперт, судя по всему, не представляет тоже и только бессмысленно щелкает фотоаппаратом: скальп на плече. Губы? На шее. Глаз нет. Еще одни губы? Так не бывает, но место происшествия не врет.
На местах аварий с мгновенным летальным исходом почти не бывает крови.
Армейский «ЗИЛ», на крюке висит мотоциклетная каска. Там, где мотоцикл и трупы, все засыпано песком, и работать группе практически не с чем. Встречная.
Ночная трасса. Молодой парень свернулся под пассажирским местом, голова на сиденье, он как будто бы спит.
Снова ночь, снова трасса. Разбитый триплекс, мужчина свисает с панели, зацепившись ногой за руль.
Страница 1 из 2
