Фандом: Ориджиналы. Поет ей чей-то голос, похожий на голос Хосе, и, обернувшись, Эмилия видит свой учебник по геометрии…
Добавить в моё избранное
4 мин, 41 сек 19844
Хосе не любит геометрию. О, как он не любит геометрию! Он ненавидит ее лютой ненавистью, доходящей порой до абсурда. Всегда тихий, спокойный, он выходит из себя, когда вспоминает школьные уроки, черную доску, неудобные парты, истыканные циркулями, и учителя с линейкой в руках, которой он часто и больно бьет по ладоням. Хосе попадает редко: он либо успевает спрятать недозволенное, либо не попадается, либо просто ничего не делает, — но боль от крепкой деревянной линейки он помнит и теперь. И после этих ударов руки, покрытые мелом: с этой же линейкой учитель чертит. И мел сыпется у него из рук, когда он сердится…
Как любой хороший отец, Хосе старается следить за успеваемостью своего ребенка. Эмилия отнюдь не отличница, но учится на твердые четверки, часто приводя этим Лидию в плохо скрываемое раздражение. Конечно, при девочке она этого не показывает, но зато Хосе потом приходится вместо арий выслушивать недовольное ворчание под скорый аккомпанемент гамм. Читая сочинения Эмилии, женщина восторгается, хвалит, а на следующий день та опять приносит домой четверку. Певица сердится, а ученица довольна: не три, не два — четверка! Она любит книги, любит писать что-то постороннее, но не считает нужным подлизываться к учителю, как делают другие, и получает свои застуженные «хоры». Хосе смеется, говорит, что для хора у нее ни слуха, ни голоса, а ей этого достаточно. Она довольна.
Но когда она переходит в седьмой класс, у них начинается геометрия. Первый год все отлично: они изучают треугольники. Если две стороны и угол между ними… Если три стороны… Если сторона и два угла… Запомнить это легко, и она вначале получает несколько пятерок, а потом вновь переходит к обычным четверкам. И Лидия, твердо убежденная, что если делать, то делать хорошо, опять тихонько ворчит, сердито играя полонез. Эмилия лишь хохочет, слушая ее бурчание, и продолжает учиться.
Незаметно пролетает год. Она идет в восьмой класс, и тут как-то неожиданно начинаются сучения. Девочка сидит над учебником до глубокой ночи, поддерживая ноющую голову обеими руками, и зубрит, зубрит, зубрит… Но проклятые подобные треугольники не желают твердо откладываться в голове, и первую же контрольную она пишет на три. Отец обеспокоенно стучится к ней в комнату, спрашивает, не хочется ли ей чего-нибудь, а она сидит в углу возле кровати, держа в стиснутых пальцах лист с работой, и остановившимся взглядом смотрит на бесконечные красные пометки. Два правильных ответа на шесть заданий. На шесть!
Она тут же дает себе обещание выучить эту чертову геометрию. Но дать слово легко, а выполнить — трудно. Еще дольше сидит она зимними вечерами, вникая в ряды букв, таких простых, но таких сложных! Треугольники подобны… подобны… когда два угла соответственно равны… соответственно равны… Вот бы все треугольники были подобны! Было бы намного проще! … соответственно равны двум углам другого… А почему другого? Почему не того же?
Эмилия готова обменять все, что угодно, на понимание геометрии. Она не дается ей, эта странная наука с множеством терминов, теорем, задач. Девочка честно долбит учебник, пытаясь понять, но не понимает, не может. И получает пару. Уныло бредет она домой, пиная мелкие ледышки смерзшегося снега. Войдя, не швыряет шапку на вешалку, а задумчиво кладет на стул, стаскивая сапоги. Достает из портфеля учебник и идет в кабинет отца.
— Он занят! — кричит из гостиной Лидия, бегая пальцами по клавишам. Эмилия не обращает на этот возглас никакого внимания и, постучавшись, открывает дверь.
— Я не вовремя? — спрашивает она, пытаясь разглядеть в полутьме кабинета сутулую фигуру отца. Хоть бы свет включил, что ли…
— Да, я работаю… — рассеянно откликается он откуда-то из глубины, и она делает движение, чтобы уйти. — Но наверно, у тебя что-нибудь важное?
— Да, важное, — вздыхает она, садясь рядом, и видит огромные папки со словами. Здесь и английский, и французский, и итальянский, и немецкий. Даже русский есть: она знает, как тенор по вечерам пытается выговорить эти мягкие звуки на конце слова. Пожалуй, это так же тяжело, как геометрия. Хотя нет, геометрия тяжелее. Что может быть труднее, чем геометрия?
— И весьма неприятное, судя по твоему виду? — осторожно спрашивает он, выжидающе смотря на нее.
— Я получила двойку, — говорит она и низко-низко опускает голову. — По геометрии. И не понимаю тему.
— Что вы сейчас проходите? — тотчас же сникает он, внутренне содрогаясь. Неужели ему придется объяснять ей то, что сам он терпеть не может?
— Подобие…
— Ну! — он откладывает в сторону листы и приподнимает ее лицо за острый подбородок, по пути отмечая, что выглядит она так, будто не ела минимум три месяца, а спала последний раз год назад. Он берет у нее из рук учебник, один на три года, библиотечный, потрепанный, сменивший с десяток хозяев, и почти сразу открывает нужную страницу. При виде читанного-перечитанного текста на глаза Эмилии наворачиваться крупные слезы.
Как любой хороший отец, Хосе старается следить за успеваемостью своего ребенка. Эмилия отнюдь не отличница, но учится на твердые четверки, часто приводя этим Лидию в плохо скрываемое раздражение. Конечно, при девочке она этого не показывает, но зато Хосе потом приходится вместо арий выслушивать недовольное ворчание под скорый аккомпанемент гамм. Читая сочинения Эмилии, женщина восторгается, хвалит, а на следующий день та опять приносит домой четверку. Певица сердится, а ученица довольна: не три, не два — четверка! Она любит книги, любит писать что-то постороннее, но не считает нужным подлизываться к учителю, как делают другие, и получает свои застуженные «хоры». Хосе смеется, говорит, что для хора у нее ни слуха, ни голоса, а ей этого достаточно. Она довольна.
Но когда она переходит в седьмой класс, у них начинается геометрия. Первый год все отлично: они изучают треугольники. Если две стороны и угол между ними… Если три стороны… Если сторона и два угла… Запомнить это легко, и она вначале получает несколько пятерок, а потом вновь переходит к обычным четверкам. И Лидия, твердо убежденная, что если делать, то делать хорошо, опять тихонько ворчит, сердито играя полонез. Эмилия лишь хохочет, слушая ее бурчание, и продолжает учиться.
Незаметно пролетает год. Она идет в восьмой класс, и тут как-то неожиданно начинаются сучения. Девочка сидит над учебником до глубокой ночи, поддерживая ноющую голову обеими руками, и зубрит, зубрит, зубрит… Но проклятые подобные треугольники не желают твердо откладываться в голове, и первую же контрольную она пишет на три. Отец обеспокоенно стучится к ней в комнату, спрашивает, не хочется ли ей чего-нибудь, а она сидит в углу возле кровати, держа в стиснутых пальцах лист с работой, и остановившимся взглядом смотрит на бесконечные красные пометки. Два правильных ответа на шесть заданий. На шесть!
Она тут же дает себе обещание выучить эту чертову геометрию. Но дать слово легко, а выполнить — трудно. Еще дольше сидит она зимними вечерами, вникая в ряды букв, таких простых, но таких сложных! Треугольники подобны… подобны… когда два угла соответственно равны… соответственно равны… Вот бы все треугольники были подобны! Было бы намного проще! … соответственно равны двум углам другого… А почему другого? Почему не того же?
Эмилия готова обменять все, что угодно, на понимание геометрии. Она не дается ей, эта странная наука с множеством терминов, теорем, задач. Девочка честно долбит учебник, пытаясь понять, но не понимает, не может. И получает пару. Уныло бредет она домой, пиная мелкие ледышки смерзшегося снега. Войдя, не швыряет шапку на вешалку, а задумчиво кладет на стул, стаскивая сапоги. Достает из портфеля учебник и идет в кабинет отца.
— Он занят! — кричит из гостиной Лидия, бегая пальцами по клавишам. Эмилия не обращает на этот возглас никакого внимания и, постучавшись, открывает дверь.
— Я не вовремя? — спрашивает она, пытаясь разглядеть в полутьме кабинета сутулую фигуру отца. Хоть бы свет включил, что ли…
— Да, я работаю… — рассеянно откликается он откуда-то из глубины, и она делает движение, чтобы уйти. — Но наверно, у тебя что-нибудь важное?
— Да, важное, — вздыхает она, садясь рядом, и видит огромные папки со словами. Здесь и английский, и французский, и итальянский, и немецкий. Даже русский есть: она знает, как тенор по вечерам пытается выговорить эти мягкие звуки на конце слова. Пожалуй, это так же тяжело, как геометрия. Хотя нет, геометрия тяжелее. Что может быть труднее, чем геометрия?
— И весьма неприятное, судя по твоему виду? — осторожно спрашивает он, выжидающе смотря на нее.
— Я получила двойку, — говорит она и низко-низко опускает голову. — По геометрии. И не понимаю тему.
— Что вы сейчас проходите? — тотчас же сникает он, внутренне содрогаясь. Неужели ему придется объяснять ей то, что сам он терпеть не может?
— Подобие…
— Ну! — он откладывает в сторону листы и приподнимает ее лицо за острый подбородок, по пути отмечая, что выглядит она так, будто не ела минимум три месяца, а спала последний раз год назад. Он берет у нее из рук учебник, один на три года, библиотечный, потрепанный, сменивший с десяток хозяев, и почти сразу открывает нужную страницу. При виде читанного-перечитанного текста на глаза Эмилии наворачиваться крупные слезы.
Страница 1 из 2
