Фандом: Дом, в котором. Белый задирал голову выше и прятал руки в карманы пижамных штанов, чтобы скрыть дрожь, пробиравшую его нутро.
Добавить в моё избранное
3 мин, 58 сек 515
Slipping up and down his writhing side
His eyes begin to ponder pride
Subjective pics of misled youth
Before him lies the dreadful truth
Undignified, insignified
Судороги, бегущие от ног к голове,
В его глазах — гордое размышление,
Искажённые изображения, заблуждение юности,
Перед ним — ужасающая правда:
Он — не достоин, в нем нет смысла.
Bauhaus — In The Night
Дом стоял на том же месте, Могильник внушал священный ужас, сопляки в нём, напоминавшие белых рыбёшек, пугали себя и друг друга сказочками о призраках.
Если прошлый Белый пугал их, переодевшись в призрака, то сейчас хотел стукнуть лбами, упиваясь собой, как единственным из старших в Могильнике — ожившим кошмаром мелочи. Хоть какая-то радость от пребывания здесь, учитывая, что ему осталось две недели до выпуска.
— Что уставились?! — Но эти рыбёшки без страха смотрели на него и, не отвечая, проходили мимо.
Белый задирал голову выше и прятал руки в карманы пижамных штанов, чтобы скрыть дрожь, пробиравшую его нутро. Он был королём, а эти сопляки — ничтожествами!
Пауки сновали мимо, не замечая его, занятые собой. Зеркальные коридоры — разве их было так много?! — путались, неотличимые друг от друга; Белый постоянно натыкался взглядом на того, кого он видел в зеркале. Высветленные, но уже потемневшие у корней волосы, выпуклые, как у рыбы, светлые глаза, тщедушная сгорбленная туша — Белый видел не себя. Зеркальный смотрел враждебно.
«Кто ты и какого хера занял моё место, ублюдок?!» — зеркальный поднял руки на Белого, он заслонился.
Найдя свою палату, Белый вбежал туда, захлопнул дверь и, прислонившись к ней, разрыдался. Сопли и слёзы, солёные и липкие, текли в рот, слюна была вязкая. Как бы он выглядел перед мелочью, как бы они над ним смеялись!
Белый, дрожа, поднялся, выпрямил спину.
«Соберись, соберись!» — внушал себе он.
После он зашёл в уборную, вывинтил кран на полную, наклонился и начал с жадностью пить холодную воду, самую лучшую в жизни, от которой начали болеть зубы.
Выключив воду, Белый поднял голову и увидел в отражении себя, родного. Белая тонкая кожа стала зеленоватого оттенка, а вокруг глаз — красной.
А ведь совсем недавно он чувствовал себя так же. Почему, вернувшись в Дом и Могильник, он стал таким слабаком?!
«Прошу, верните моего мальчика! — умоляла Старика его мать ещё день назад. — То место, куда вы отправили его, для сумасшедших, мой — не из этих, он»…
Белый тогда смотрел перед собой и хотел провалиться сквозь пол. Или выброситься в окно. Потому что в отражении зеркала в директорском кабинете на него смотрел тот, другой, издевательски скопировавший его позу — прямая спина, гордо поднятая голова, руки за спиной. Только Белый сцепил руки за спиной в замок, а зеркальный прятал за спиной лезвие. И ухмылялся Белому.
Пошатываясь, Белый вышел из уборной и упал на кровать, жалобно заскрипевшую, неудобную. От запаха дешёвых моющих средств у Белого заболела голова.
— Гхр-р-р!
Белый бросил на пол подушку и одеяло с покрывалом, затем достал из внешнего кармана сумки сигареты, вскрыл пачку, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Горечь, щипавшая нос так, что хотелось чихнуть, обхватила Белого изнутри, втянула его в поток спокойствия, где не было нервозности, страхов перед отражениями и дрожи в конечностях. А выдыхаемый воздух перекрыл запах стерильности, пусть и на время.
Белый на секунду закрыл глаза, а открыв, обнаружил, что за окном была ночь. Тихая и летняя, она пробиралась сквозь щели закрытого окна и по капле наполняла стерильную комнату, из которой волшебным образом исчез дым.
— Правда здорово? — на Белого смотрели самые прекрасные в мире глаза.
— Что… кто?
— Я открою окно.
Мальчик в белой пижаме, беззаботный, почти летящий над полом, не боящийся запнуться и создать шум и волшебным образом обходящий все препятствия, распахнул окно. Волосы были светлыми — больше Белый ничего сказать о нем не мог.
Мальчик подбежал, наклонился и поднял пачку сигарет у кровати:
— Я не курю. Даже сигарет не держал в руках.
— Хочешь — бери, — раньше Белый никому не предлагал.
— Может, позже. Но приятно, что не жадный. Ты со всеми делишься или только со мной?
— Последнее.
— Честный.
— Ты здесь, чтобы разобраться, какой я?
— Я ни в чём не разбираюсь и ничего не решаю. Просто так пришел.
Молчание.
— Раз ты предложил сигареты, то мне будет невежливо не предложить что-то взамен. Хочешь апельсин?
— Давай.
Они разделили апельсин пополам. Белый сгрызал половину апельсина, не снимая кожуру, сок то стекал по пальцам, то брызгал в лицо. Мальчик же, очистив кожуру, ел апельсин по долькам.
His eyes begin to ponder pride
Subjective pics of misled youth
Before him lies the dreadful truth
Undignified, insignified
Судороги, бегущие от ног к голове,
В его глазах — гордое размышление,
Искажённые изображения, заблуждение юности,
Перед ним — ужасающая правда:
Он — не достоин, в нем нет смысла.
Bauhaus — In The Night
Дом стоял на том же месте, Могильник внушал священный ужас, сопляки в нём, напоминавшие белых рыбёшек, пугали себя и друг друга сказочками о призраках.
Если прошлый Белый пугал их, переодевшись в призрака, то сейчас хотел стукнуть лбами, упиваясь собой, как единственным из старших в Могильнике — ожившим кошмаром мелочи. Хоть какая-то радость от пребывания здесь, учитывая, что ему осталось две недели до выпуска.
— Что уставились?! — Но эти рыбёшки без страха смотрели на него и, не отвечая, проходили мимо.
Белый задирал голову выше и прятал руки в карманы пижамных штанов, чтобы скрыть дрожь, пробиравшую его нутро. Он был королём, а эти сопляки — ничтожествами!
Пауки сновали мимо, не замечая его, занятые собой. Зеркальные коридоры — разве их было так много?! — путались, неотличимые друг от друга; Белый постоянно натыкался взглядом на того, кого он видел в зеркале. Высветленные, но уже потемневшие у корней волосы, выпуклые, как у рыбы, светлые глаза, тщедушная сгорбленная туша — Белый видел не себя. Зеркальный смотрел враждебно.
«Кто ты и какого хера занял моё место, ублюдок?!» — зеркальный поднял руки на Белого, он заслонился.
Найдя свою палату, Белый вбежал туда, захлопнул дверь и, прислонившись к ней, разрыдался. Сопли и слёзы, солёные и липкие, текли в рот, слюна была вязкая. Как бы он выглядел перед мелочью, как бы они над ним смеялись!
Белый, дрожа, поднялся, выпрямил спину.
«Соберись, соберись!» — внушал себе он.
После он зашёл в уборную, вывинтил кран на полную, наклонился и начал с жадностью пить холодную воду, самую лучшую в жизни, от которой начали болеть зубы.
Выключив воду, Белый поднял голову и увидел в отражении себя, родного. Белая тонкая кожа стала зеленоватого оттенка, а вокруг глаз — красной.
А ведь совсем недавно он чувствовал себя так же. Почему, вернувшись в Дом и Могильник, он стал таким слабаком?!
«Прошу, верните моего мальчика! — умоляла Старика его мать ещё день назад. — То место, куда вы отправили его, для сумасшедших, мой — не из этих, он»…
Белый тогда смотрел перед собой и хотел провалиться сквозь пол. Или выброситься в окно. Потому что в отражении зеркала в директорском кабинете на него смотрел тот, другой, издевательски скопировавший его позу — прямая спина, гордо поднятая голова, руки за спиной. Только Белый сцепил руки за спиной в замок, а зеркальный прятал за спиной лезвие. И ухмылялся Белому.
Пошатываясь, Белый вышел из уборной и упал на кровать, жалобно заскрипевшую, неудобную. От запаха дешёвых моющих средств у Белого заболела голова.
— Гхр-р-р!
Белый бросил на пол подушку и одеяло с покрывалом, затем достал из внешнего кармана сумки сигареты, вскрыл пачку, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Горечь, щипавшая нос так, что хотелось чихнуть, обхватила Белого изнутри, втянула его в поток спокойствия, где не было нервозности, страхов перед отражениями и дрожи в конечностях. А выдыхаемый воздух перекрыл запах стерильности, пусть и на время.
Белый на секунду закрыл глаза, а открыв, обнаружил, что за окном была ночь. Тихая и летняя, она пробиралась сквозь щели закрытого окна и по капле наполняла стерильную комнату, из которой волшебным образом исчез дым.
— Правда здорово? — на Белого смотрели самые прекрасные в мире глаза.
— Что… кто?
— Я открою окно.
Мальчик в белой пижаме, беззаботный, почти летящий над полом, не боящийся запнуться и создать шум и волшебным образом обходящий все препятствия, распахнул окно. Волосы были светлыми — больше Белый ничего сказать о нем не мог.
Мальчик подбежал, наклонился и поднял пачку сигарет у кровати:
— Я не курю. Даже сигарет не держал в руках.
— Хочешь — бери, — раньше Белый никому не предлагал.
— Может, позже. Но приятно, что не жадный. Ты со всеми делишься или только со мной?
— Последнее.
— Честный.
— Ты здесь, чтобы разобраться, какой я?
— Я ни в чём не разбираюсь и ничего не решаю. Просто так пришел.
Молчание.
— Раз ты предложил сигареты, то мне будет невежливо не предложить что-то взамен. Хочешь апельсин?
— Давай.
Они разделили апельсин пополам. Белый сгрызал половину апельсина, не снимая кожуру, сок то стекал по пальцам, то брызгал в лицо. Мальчик же, очистив кожуру, ел апельсин по долькам.
Страница 1 из 2
