Фандом: Доктор Хаус. Мне хотелось чего-то экзистенциального, в подражание канону и заокеанским фанфикам, но вышло вот как-то так.
Добавить в моё избранное
6 мин, 32 сек 15205
Тринадцатая склоняется над ней, берет за руку — считает пульс, как велел Хаус, поглаживая бархатистую бледную кожу…
— Что ты плачешь? — внезапно с удивлением спрашивает её Катнер. Тринадцатая поднимает лицо, быстро моргая ресницами, смаргивая слёзы.
— Я не плачу. Совсем нет, — говорит она.
… Что же она за чувство такое, эта ваша человеческая жалость?
Женщина тянется к мужчине, мужчина — к Богу, и всегда мужчина с легким пренебрежением смотрит на эту ее преданность; зная свою избранность и возвышенность, стремится к горнему, слегка недоумевая, как можно всю жизнь жертвовать для другого человека, если не в этом и не здесь для нас — главное.
… А разве не сказано, что жертвовать собой — и есть главное?
Хаус вспоминает ее, вспоминает, какой видел ее тысячи раз за день, на работе, в кафе с Уилсоном; как она сидит на красном диванчике, закинув ногу на ногу, как ему хочется отпустить какое-нибудь очередное циничное замечание, но слова застревают в горле; он кладет руки на клавиши, он лучше подберет песню; он будет мечтать, как в той песне Синатры — I really can't stay… Baby, it' cold outside… — I've got to go away… — как он будет уговаривать ее остаться, и говорить, что на улице холодно, а она будет упираться, говорить, что ей пора к Уилсону, и ни за что, ни за что она не сможет остаться, но с каждым разом все слабее и нежнее, все мягче, и как будто тень вседозволенности будет ложиться на наш разговор — ведь если бы хотела уйти, то почему до сих пор здесь? Beautiful, what's your hurry? — So really I'd better scurry —
Beautiful please don't hurry —
Чтобы ты сопротивлялась и не могла, чтобы был такой соблазн непреодолимый остаться, изменить Уилсону… И чтобы все продолжался и продолжался разговор, а ты все с улыбкой — нет, нет, не могу. — Your eyes are like starlight now — а потом — «Где мой гребень?» — «Вон он, возле твоих колен… — лежишь, вытянувшись, и с улыбкой… Ah, but it'cold outside, baby, it' cold outside, baby, it' cold outside…»
Уилсон, при знакомстве впервые услышав ее имя, слегка удивляется, — и он про себя начинает вертеть его, примериваться к нему, привыкать, пробовать на язык — Эмбер, амбер, такое драгоценное, как в детстве старинные украшения из бабушкиной шкатулки, темной, пахнущей деревом, пачулями и духами, и оно наполняется весом и прозрачностью, и как всегда, когда из незнакомого человек постепенно делается знакомым — она сама, словно яснее очерченная этим именем, приобретает новое узнанное им ощущение и значение.
— Они уверены, что они выше, лучше и святее во всем, — раздраженно говорит она, сидя в кафе, резко втыкая сигарету в пепельницу. — Но я считаю, что во время Второго пришествия их ждет большой сюрприз. Да-да, всех мужчин.
Ты встаешь из-за столика, надеваешь пальто и шляпку, смотришься в зеркало, подкрашиваешь губы; твои недовольные гримасы, хмурые взгляды, резкие движения… и ты не знаешь сама, и никто не знает, как тайно, независимо от реальности правишь моими снами, едва уловимым участием властвуешь в них, ведешь их тонкую струну…
… они встречаются на морском берегу, под взглядом друг друга смущенно берутся за руки, переплетают пальцы, в лучах заката и пены брызг…
… бери меня такую, суди меня такую — с моим характером, с резкими выступлениями, с моим прошлым и нынешним, не очень уже молодую…
Лучи солнца брызжут, играют, переливаются с солеными брызгами…
Бери меня такого, суди меня такого — с больной ногой, немолодого, с нарко-зависимостью и невыносимо тяжёлым характером…
И брызги моря светятся и блестят бликами, и дорожка света, проложенная по морю, далеко-далеко за пределы уходит в закат…
— Что ты плачешь? — внезапно с удивлением спрашивает её Катнер. Тринадцатая поднимает лицо, быстро моргая ресницами, смаргивая слёзы.
— Я не плачу. Совсем нет, — говорит она.
… Что же она за чувство такое, эта ваша человеческая жалость?
Женщина тянется к мужчине, мужчина — к Богу, и всегда мужчина с легким пренебрежением смотрит на эту ее преданность; зная свою избранность и возвышенность, стремится к горнему, слегка недоумевая, как можно всю жизнь жертвовать для другого человека, если не в этом и не здесь для нас — главное.
… А разве не сказано, что жертвовать собой — и есть главное?
Хаус вспоминает ее, вспоминает, какой видел ее тысячи раз за день, на работе, в кафе с Уилсоном; как она сидит на красном диванчике, закинув ногу на ногу, как ему хочется отпустить какое-нибудь очередное циничное замечание, но слова застревают в горле; он кладет руки на клавиши, он лучше подберет песню; он будет мечтать, как в той песне Синатры — I really can't stay… Baby, it' cold outside… — I've got to go away… — как он будет уговаривать ее остаться, и говорить, что на улице холодно, а она будет упираться, говорить, что ей пора к Уилсону, и ни за что, ни за что она не сможет остаться, но с каждым разом все слабее и нежнее, все мягче, и как будто тень вседозволенности будет ложиться на наш разговор — ведь если бы хотела уйти, то почему до сих пор здесь? Beautiful, what's your hurry? — So really I'd better scurry —
Beautiful please don't hurry —
Чтобы ты сопротивлялась и не могла, чтобы был такой соблазн непреодолимый остаться, изменить Уилсону… И чтобы все продолжался и продолжался разговор, а ты все с улыбкой — нет, нет, не могу. — Your eyes are like starlight now — а потом — «Где мой гребень?» — «Вон он, возле твоих колен… — лежишь, вытянувшись, и с улыбкой… Ah, but it'cold outside, baby, it' cold outside, baby, it' cold outside…»
Уилсон, при знакомстве впервые услышав ее имя, слегка удивляется, — и он про себя начинает вертеть его, примериваться к нему, привыкать, пробовать на язык — Эмбер, амбер, такое драгоценное, как в детстве старинные украшения из бабушкиной шкатулки, темной, пахнущей деревом, пачулями и духами, и оно наполняется весом и прозрачностью, и как всегда, когда из незнакомого человек постепенно делается знакомым — она сама, словно яснее очерченная этим именем, приобретает новое узнанное им ощущение и значение.
— Они уверены, что они выше, лучше и святее во всем, — раздраженно говорит она, сидя в кафе, резко втыкая сигарету в пепельницу. — Но я считаю, что во время Второго пришествия их ждет большой сюрприз. Да-да, всех мужчин.
Ты встаешь из-за столика, надеваешь пальто и шляпку, смотришься в зеркало, подкрашиваешь губы; твои недовольные гримасы, хмурые взгляды, резкие движения… и ты не знаешь сама, и никто не знает, как тайно, независимо от реальности правишь моими снами, едва уловимым участием властвуешь в них, ведешь их тонкую струну…
… они встречаются на морском берегу, под взглядом друг друга смущенно берутся за руки, переплетают пальцы, в лучах заката и пены брызг…
… бери меня такую, суди меня такую — с моим характером, с резкими выступлениями, с моим прошлым и нынешним, не очень уже молодую…
Лучи солнца брызжут, играют, переливаются с солеными брызгами…
Бери меня такого, суди меня такого — с больной ногой, немолодого, с нарко-зависимостью и невыносимо тяжёлым характером…
И брызги моря светятся и блестят бликами, и дорожка света, проложенная по морю, далеко-далеко за пределы уходит в закат…
Страница 2 из 2
