Фандом: Гарри Поттер. Родольфус очень многое может сделать для и вместо своего брата. Даже…
Добавить в моё избранное
22 мин, 22 сек 2374
— Руди, — Рабастан стоит в дверях с непривычно смущённым, зато очень знакомым видом и смотрит в пол.
— Что стряслось? — Родольфус, вздохнув, отрывается от бумаг и разворачивается к брату. Ему некогда: смерть отца открыла немало неприятных сюрпризов, связанных, большей частью, с семейным делом, которое, как он как раз сейчас выяснял, было совсем не в том состоянии, как ещё совсем недавно полагал Родольфус. А теперь, разбираясь с бумагами, он каждый день выяснял что-нибудь новое, и среди новостей этих пока не было ни одной приятной. Долги, сомнительные контракты и обязательства… А теперь вот и Рабастан, чьё выражение лица обещало проблему. И хорошо ещё, если только одну…
— Ты занят, да? — спрашивает Рабастан, не двигаясь с места и не поднимая взгляда.
Плохо. Очень плохо. Смущённый и тихий Рабастан — явление редкое и всегда предвещающее серьёзные неприятности.
— Для тебя — нет, — подбадривает его Родольфус. — Входи, садись и рассказывай.
Злиться на брата он не умеет — разучился уже очень давно, с тех пор, как… впрочем, он не любит вспоминать ту историю. Просто любые действия Рабастана он воспринимает как данность — и просто работает с ними, как, к примеру, с природным явлением. Он же не злится на не вовремя поднявшийся шторм или на слишком жаркое солнце? Так же и с Рабастаном. Тут уж что есть.
— Руди, — Рабастан смотрит на него исподлобья, неохотно отрывается от косяка, к которому стоит, прислонившись, и садится на скамью у самой двери.
Интересно. Что же он такое мог вытворить, что чувствует себя до такой степени виноватым? Обидевшись на результаты ТРИТОНов, сжёг Министерство? Или, может быть, Хогвартс?
— Ну говори уже, — слегка улыбается Родольфус, в очередной раз удивляясь величине спектра эмоций брата. Сам он человек очень спокойный, и выражение его лица, как правило, меняется от спокойствия до благожелательного интереса или некоторого неудовольствия. А вот на лице Рабастана сейчас написаны вина, смущение, досада, раздражение, неуверенность и даже испуг — и всё это разом. В этом он в мать — но сходство давным-давно уже не вызывает у Родольфуса неприязни.
Он вспоминает вдруг, как когда Рабастану исполнилось семь, как-то за завтраком — обязательным их семейным завтраком — его мать и мачеха Родольфуса, игриво заулыбавшись, спросила своего сына:
— Ты не хочешь ещё одного братика или сестричку?
— Нет! — неожиданно для всех кричит, даже потемнев лицом, Рабастан и, вскочив с места, кидается вдруг к Родольфусу и буквально вцепляется в его руку. — Он только мой брат! — яростно сказал он, сжимая губы в одну тонкую белую линию.
Родольфус с некоторым трудом подавляет улыбку, но не растроганную и даже не насмешливую, а горькую. Знал бы ты, что чуть было не сделал тот, кому так радуешься, братишка… впрочем, ты прав — совершенно прав. Я только твой брат. И так всегда будет.
Родольфус молча обнимает брата за плечи, успокаивая его — а мачеха, у которой даже имя совсем не лестрейджевское: «Амалия», вскидывает удивлённо свои слишком тонкие, выщипанные брови, и говорит:
— Но Рэбби, он разве ты не хочешь ещё одного?
— Нет! — мотает головой Рабастан — длинные тёмные кудри взлетают в воздух и бьют его по лицу. — Не надо нам никого больше! — говорит он неожиданно для такого маленького ребёнка зло, а Родольфус, пристально разглядывая мачеху, пытается понять, беременна ли она уже, или вопрос пока чисто теоретический.
— Но почему? — удивляется она, кажется, искренне — а потом спрашивает Родольфуса: — Ну а ты?
— Рэбби, иди к себе, — просит Родольфус, кладя руку брату на голову. — Пожалуйста, нам надо поговорить. Без тебя. Как взрослым.
— Ты скажешь, что нам не нужен больше никто? — неожиданно не спорит с ним Рабастан, который обычно бурно возмущается всем попыткам удалить его во время «взрослых» разговоров.
— Скажу, — кивает Родольфус. — Иди к себе — я приду, как только мы здесь закончим.
— Вот! — говорит Рабастан матери, сверкая глазами. — Руди тоже никто не нужен!
— Иди, — Родольфус требовательно подталкивает его в спину, и тот, взяв со стола и рассовав по карманам булочку, два кекса, несколько печений и розетку с абрикосовым джемом, уходит, несколько раз обернувшись и требовательно посмотрев на своего брата. Когда дверь за ним закрывается, Амалия Лестрейндж вздыхает и говорит… Родольфус никак не может определить её интонацию: вид у неё расстроенный, но ему чудится в ней совершенно иное:
— Ты сказал это просто чтобы его успокоить, или действительно думаешь так?
— Скажите, — невежливость ответа вопросом на вопрос Родольфус старательно компенсирует очень серьёзной и подчёркнуто спокойной интонацией, — сколько было лет Рэбби, когда он научился читать?
— Руди, — начинает раздражаться отец. — Не изображай из себя Дамблдора! Ответь на вопрос.
— Что стряслось? — Родольфус, вздохнув, отрывается от бумаг и разворачивается к брату. Ему некогда: смерть отца открыла немало неприятных сюрпризов, связанных, большей частью, с семейным делом, которое, как он как раз сейчас выяснял, было совсем не в том состоянии, как ещё совсем недавно полагал Родольфус. А теперь, разбираясь с бумагами, он каждый день выяснял что-нибудь новое, и среди новостей этих пока не было ни одной приятной. Долги, сомнительные контракты и обязательства… А теперь вот и Рабастан, чьё выражение лица обещало проблему. И хорошо ещё, если только одну…
— Ты занят, да? — спрашивает Рабастан, не двигаясь с места и не поднимая взгляда.
Плохо. Очень плохо. Смущённый и тихий Рабастан — явление редкое и всегда предвещающее серьёзные неприятности.
— Для тебя — нет, — подбадривает его Родольфус. — Входи, садись и рассказывай.
Злиться на брата он не умеет — разучился уже очень давно, с тех пор, как… впрочем, он не любит вспоминать ту историю. Просто любые действия Рабастана он воспринимает как данность — и просто работает с ними, как, к примеру, с природным явлением. Он же не злится на не вовремя поднявшийся шторм или на слишком жаркое солнце? Так же и с Рабастаном. Тут уж что есть.
— Руди, — Рабастан смотрит на него исподлобья, неохотно отрывается от косяка, к которому стоит, прислонившись, и садится на скамью у самой двери.
Интересно. Что же он такое мог вытворить, что чувствует себя до такой степени виноватым? Обидевшись на результаты ТРИТОНов, сжёг Министерство? Или, может быть, Хогвартс?
— Ну говори уже, — слегка улыбается Родольфус, в очередной раз удивляясь величине спектра эмоций брата. Сам он человек очень спокойный, и выражение его лица, как правило, меняется от спокойствия до благожелательного интереса или некоторого неудовольствия. А вот на лице Рабастана сейчас написаны вина, смущение, досада, раздражение, неуверенность и даже испуг — и всё это разом. В этом он в мать — но сходство давным-давно уже не вызывает у Родольфуса неприязни.
Он вспоминает вдруг, как когда Рабастану исполнилось семь, как-то за завтраком — обязательным их семейным завтраком — его мать и мачеха Родольфуса, игриво заулыбавшись, спросила своего сына:
— Ты не хочешь ещё одного братика или сестричку?
— Нет! — неожиданно для всех кричит, даже потемнев лицом, Рабастан и, вскочив с места, кидается вдруг к Родольфусу и буквально вцепляется в его руку. — Он только мой брат! — яростно сказал он, сжимая губы в одну тонкую белую линию.
Родольфус с некоторым трудом подавляет улыбку, но не растроганную и даже не насмешливую, а горькую. Знал бы ты, что чуть было не сделал тот, кому так радуешься, братишка… впрочем, ты прав — совершенно прав. Я только твой брат. И так всегда будет.
Родольфус молча обнимает брата за плечи, успокаивая его — а мачеха, у которой даже имя совсем не лестрейджевское: «Амалия», вскидывает удивлённо свои слишком тонкие, выщипанные брови, и говорит:
— Но Рэбби, он разве ты не хочешь ещё одного?
— Нет! — мотает головой Рабастан — длинные тёмные кудри взлетают в воздух и бьют его по лицу. — Не надо нам никого больше! — говорит он неожиданно для такого маленького ребёнка зло, а Родольфус, пристально разглядывая мачеху, пытается понять, беременна ли она уже, или вопрос пока чисто теоретический.
— Но почему? — удивляется она, кажется, искренне — а потом спрашивает Родольфуса: — Ну а ты?
— Рэбби, иди к себе, — просит Родольфус, кладя руку брату на голову. — Пожалуйста, нам надо поговорить. Без тебя. Как взрослым.
— Ты скажешь, что нам не нужен больше никто? — неожиданно не спорит с ним Рабастан, который обычно бурно возмущается всем попыткам удалить его во время «взрослых» разговоров.
— Скажу, — кивает Родольфус. — Иди к себе — я приду, как только мы здесь закончим.
— Вот! — говорит Рабастан матери, сверкая глазами. — Руди тоже никто не нужен!
— Иди, — Родольфус требовательно подталкивает его в спину, и тот, взяв со стола и рассовав по карманам булочку, два кекса, несколько печений и розетку с абрикосовым джемом, уходит, несколько раз обернувшись и требовательно посмотрев на своего брата. Когда дверь за ним закрывается, Амалия Лестрейндж вздыхает и говорит… Родольфус никак не может определить её интонацию: вид у неё расстроенный, но ему чудится в ней совершенно иное:
— Ты сказал это просто чтобы его успокоить, или действительно думаешь так?
— Скажите, — невежливость ответа вопросом на вопрос Родольфус старательно компенсирует очень серьёзной и подчёркнуто спокойной интонацией, — сколько было лет Рэбби, когда он научился читать?
— Руди, — начинает раздражаться отец. — Не изображай из себя Дамблдора! Ответь на вопрос.
Страница 1 из 7
