Фандом: Гарри Поттер. Сумасшествие — всего лишь помутнение утонченного рассудка.
Добавить в моё избранное
14 мин, 30 сек 8725
Ты был моим счастьем, смыслом моей жизни, пусть я и не проявляла тех материнских чувств, что ты ждал от меня. Но я так тебя любила. А ты рос, становился независимым, нелюбящим подчиняться чужим приказам и готовым отстаивать свое до конца. И даже эту твою странность я любила…
Вальбурга уронила голову на сложенные руки, но продолжала шептать, не останавливаясь ни на секунду:
— А потом удар за ударом: Гриффиндор, сынок моей тетки Дореи и отрицание своей сущности. Как яро ты протестовал против суждения об ущербности грязнокровок, как отрицал все, что хотела тебе объяснить Беллатрикс…
Она уже не вдумывалась в свои слова, просто говорила, выплескивая боль, и все тянула руки к высокой фигуре сына, замершего у гобелена.
— Я ненавидела тебя, когда ты сбежал впервые, и страшно беспокоилась, пусть и знала, что у Поттеров ты в безопасности. Я ненавидела тебя за то, что Регулусу тебя не хватало, что он, выросший в тени старшего брата, так и не сумел обратить на себя твое внимание. Я ненавидела тебя за боль, что ты причинял ему своими неосторожными словами, ведь у него не было твоего упрямства и силы воли. Я ненавидела тебя… и любила. Молила Мерлина образумить тебя и защитить, когда ты дежурил в Аврорате. Молила, чтобы тебе не пришлось столкнуться с Беллой и пролить родную кровь. Я так боялась за тебя и продолжала верить, что однажды ты вернешься домой. А ты все не приходил, удалялся от меня все дальше… И тогда, в порыве гнева, я решила оборвать все нити, связывающие нас… только тогда на гобелене появилось еще одно выжженное пятно.
— Не пятно, мама, ты выжгла собственного сына, — возразил Сириус, наклоняясь к ней, и Вальбурга отшатнулась.
Кикимер, наблюдавший за этой сценой, только сильнее прижал уши к голове; горькие слезы катились по щекам. Страдания хозяйки жгли его ядовитым зельем, совсем как тогда, когда мастер Регулус отдал его страшному волшебнику с ущербной душой…
Кикимеру было страшно, и он стыдил себя за свое малодушие, за то, что завидовал остальным эльфам Блэков, умершим задолго до этих событий. Он мечтал, чтобы хозяйка перестала разговаривать с воздухом и вынырнула из своих иллюзий, ведь тех людей, которых она зовет, больше нет на этом свете…
«Никогда не войдет мастер Орион в свой кабинет, не просмотрит счета, не пожурит ласково мастера Регулуса за то, что тот вновь пробрался в библиотеку без разрешения. Да и не будет больше младшего сына хозяйки, не услышит он больше его спокойный, рассудительный голос, не уберется в аккуратной комнате и не принесет горячего чая, так любимого им…»
И не будет мастера Сириуса, предавшего родную кровь. Не будет больше Кикимер слышать его громкий голос и сносить игнорирование, ведь из Азкабана никто не возвращается. Хотя… — тут он с силой дернул себя за уши, — мастер Сириус больше всех напоминал ему хозяйку: была в нем какая-то неуловимая черта, делавшая их слишком похожими друг на друга. Может, упрямство? Или феноменальная гордость? Или же то, что они никогда не прощали тех, кто их разочаровал?
Кикимер затрясся от ужаса, с силой прищемив себе пальцы дверью: «Не в правилах домового эльфа рассуждать о поступках хозяев!»
— Нет! — услышал он крик хозяйки. — У меня нет больше сыновей…
И Вальбурга, сотрясаясь всем телом, хрипло засмеялась. Она сидела на полу, в облаке зеленого бархата, и смеялась, запрокидывая голову, цепляясь пальцами за кресло и пытаясь встать. С трудом ей все же удалось подняться на ноги, шатаясь так, словно в плотно закрытые окна ворвался ураганный ветер, сметающий все на своем пути.
— У меня больше нет сыновей! — прокричала она в пустоту. — Регулус исчез, ты — все равно, что мертв! Больше нет никого из Блэков… только я осталась… — Вальбурга пошатнулась, и тут же чьи-то руки подхватили ее, не дали упасть.
— Мам, — услышала она родной голос, — у тебя есть я.
«У вас есть я, хозяйка», — причитал Кикимер, придерживая Вальбургу.
— Регулус? — в ровном голосе не было даже отзвуков тех эмоций, что еще секунду назад бушевали в ее сердце.
— Ты устала, мама, просто устала, — увещевал он, уводя мать к двери. — Тебе надо отдохнуть. Вот увидишь, совсем скоро придет Сириус, и мы все снова будем вместе.
«Вы устали, хозяйка, просто устали. Вам надо отдохнуть, и все пройдет, вот увидите»…
— А отец?
— И отец, — успокоил он ее, выводя в коридор. — Совсем скоро Блэки снова будут вместе, непременно. Тебе просто надо отдохнуть.
Она медленно двигалась вдоль коридора, замирая подолгу на одном месте, не обращая внимания на верного Кикимера и бормоча что-то невнятное себе под нос. Кикимеру, поддерживающего хозяйку, удавалось разобрать совсем немного — хозяйка обращалась к нему, принимая почему-то за мастера Регулуса, и домовик только перепугано вращал глазами, прося всех богов, чтобы сегодня ночью не наступил кризис, и хозяйка окончательно не сошла с ума.
Вальбурга уронила голову на сложенные руки, но продолжала шептать, не останавливаясь ни на секунду:
— А потом удар за ударом: Гриффиндор, сынок моей тетки Дореи и отрицание своей сущности. Как яро ты протестовал против суждения об ущербности грязнокровок, как отрицал все, что хотела тебе объяснить Беллатрикс…
Она уже не вдумывалась в свои слова, просто говорила, выплескивая боль, и все тянула руки к высокой фигуре сына, замершего у гобелена.
— Я ненавидела тебя, когда ты сбежал впервые, и страшно беспокоилась, пусть и знала, что у Поттеров ты в безопасности. Я ненавидела тебя за то, что Регулусу тебя не хватало, что он, выросший в тени старшего брата, так и не сумел обратить на себя твое внимание. Я ненавидела тебя за боль, что ты причинял ему своими неосторожными словами, ведь у него не было твоего упрямства и силы воли. Я ненавидела тебя… и любила. Молила Мерлина образумить тебя и защитить, когда ты дежурил в Аврорате. Молила, чтобы тебе не пришлось столкнуться с Беллой и пролить родную кровь. Я так боялась за тебя и продолжала верить, что однажды ты вернешься домой. А ты все не приходил, удалялся от меня все дальше… И тогда, в порыве гнева, я решила оборвать все нити, связывающие нас… только тогда на гобелене появилось еще одно выжженное пятно.
— Не пятно, мама, ты выжгла собственного сына, — возразил Сириус, наклоняясь к ней, и Вальбурга отшатнулась.
Кикимер, наблюдавший за этой сценой, только сильнее прижал уши к голове; горькие слезы катились по щекам. Страдания хозяйки жгли его ядовитым зельем, совсем как тогда, когда мастер Регулус отдал его страшному волшебнику с ущербной душой…
Кикимеру было страшно, и он стыдил себя за свое малодушие, за то, что завидовал остальным эльфам Блэков, умершим задолго до этих событий. Он мечтал, чтобы хозяйка перестала разговаривать с воздухом и вынырнула из своих иллюзий, ведь тех людей, которых она зовет, больше нет на этом свете…
«Никогда не войдет мастер Орион в свой кабинет, не просмотрит счета, не пожурит ласково мастера Регулуса за то, что тот вновь пробрался в библиотеку без разрешения. Да и не будет больше младшего сына хозяйки, не услышит он больше его спокойный, рассудительный голос, не уберется в аккуратной комнате и не принесет горячего чая, так любимого им…»
И не будет мастера Сириуса, предавшего родную кровь. Не будет больше Кикимер слышать его громкий голос и сносить игнорирование, ведь из Азкабана никто не возвращается. Хотя… — тут он с силой дернул себя за уши, — мастер Сириус больше всех напоминал ему хозяйку: была в нем какая-то неуловимая черта, делавшая их слишком похожими друг на друга. Может, упрямство? Или феноменальная гордость? Или же то, что они никогда не прощали тех, кто их разочаровал?
Кикимер затрясся от ужаса, с силой прищемив себе пальцы дверью: «Не в правилах домового эльфа рассуждать о поступках хозяев!»
— Нет! — услышал он крик хозяйки. — У меня нет больше сыновей…
И Вальбурга, сотрясаясь всем телом, хрипло засмеялась. Она сидела на полу, в облаке зеленого бархата, и смеялась, запрокидывая голову, цепляясь пальцами за кресло и пытаясь встать. С трудом ей все же удалось подняться на ноги, шатаясь так, словно в плотно закрытые окна ворвался ураганный ветер, сметающий все на своем пути.
— У меня больше нет сыновей! — прокричала она в пустоту. — Регулус исчез, ты — все равно, что мертв! Больше нет никого из Блэков… только я осталась… — Вальбурга пошатнулась, и тут же чьи-то руки подхватили ее, не дали упасть.
— Мам, — услышала она родной голос, — у тебя есть я.
«У вас есть я, хозяйка», — причитал Кикимер, придерживая Вальбургу.
— Регулус? — в ровном голосе не было даже отзвуков тех эмоций, что еще секунду назад бушевали в ее сердце.
— Ты устала, мама, просто устала, — увещевал он, уводя мать к двери. — Тебе надо отдохнуть. Вот увидишь, совсем скоро придет Сириус, и мы все снова будем вместе.
«Вы устали, хозяйка, просто устали. Вам надо отдохнуть, и все пройдет, вот увидите»…
— А отец?
— И отец, — успокоил он ее, выводя в коридор. — Совсем скоро Блэки снова будут вместе, непременно. Тебе просто надо отдохнуть.
Она медленно двигалась вдоль коридора, замирая подолгу на одном месте, не обращая внимания на верного Кикимера и бормоча что-то невнятное себе под нос. Кикимеру, поддерживающего хозяйку, удавалось разобрать совсем немного — хозяйка обращалась к нему, принимая почему-то за мастера Регулуса, и домовик только перепугано вращал глазами, прося всех богов, чтобы сегодня ночью не наступил кризис, и хозяйка окончательно не сошла с ума.
Страница 4 из 5
