Фандом: Ориджиналы. Эта история — о том, как люди теряют самое дорогое. О глупости и жадности, ибо одно часто ходит в поисках другого. «Естественные роды», «духовные акушерки» и прочая, и прочая. Автор еще раз напоминает: ангст, драма, рейтинг, предупреждения.
Добавить в моё избранное
25 мин, 31 сек 2477
— А у меня нет, — ответил Иван. Это казалось ему исчерпывающим ответом.
Наталья посмотрела в сторону. Иван проследил за ее взглядом.
— Маринка…
Она лежала, свесившись с бортика, без сознания.
— Помогите мне. Быстро!
Наталья неуверенно поднялась. Иван подхватил Марину из бассейна, мокрую, грязную, в кровяных сгустках и каловых массах, взвалил на плечо.
— Дверь открой!
Наталья почему-то послушалась, но, когда Иван прошел — пробежал в комнату, — осталась на кухне. Ему было уже все равно. Он положил Марину на кровать, весь трясясь не то от страха, не то от холода, исходившего от нее, в ужасе потрогал руки, лицо. Грудь Марины тихо поднималась, по кровати расползалось красное пятно.
За спиной Ивана щелкнул замок.
— Стой!
Он вылетел за ней на лестницу как был — мокрый, в крови и дерьме, встрепанный. Убежать Наталья не успела: Иван был моложе, сильнее, а злость придавала ему больше сил, чем ей — испуг. Иван дернул ее за руку, швырнул, ударив о стену. Наталья не закричала, только попыталась достать его в ответ ногой, промахнулась, изготовилась для нового удара.
Рассудок кричал Ивану, что ее надо бросить, что все равно ее легко разыщет полиция, что главное сейчас уже не Наталья и даже не погибший малыш, а Марина, истекающая в эту минуту кровью, но Иван рассвирепел. Он никогда не занимался спортом, даже толком никогда не дрался — если только в начальной школе, беззлобно и не всерьез, но сейчас уверенно нанес два удара, подсмотренных, наверно, в каком-то кино — под дых и в лицо. Под его рукой что-то хрустнуло, Наталья закричала в голос, шарахнулась в сторону, на кафель закапала кровь.
«Сейчас выйдут соседи», — равнодушно подумал Иван. Но вместо этого схватил Наталью за рукав и поволок в квартиру.
Она неожиданно сильно дернулась и все-таки вырвалась. Иван этого не ожидал, рукав остался в его руке, а Наталья бросилась к лифту. Вечно тормозящему, с зеркалами — зачем там вообще зеркала — лифту.
«Пусть идет», — решил Иван. Наталья заколотила рукой по кнопке вызова, Иван сполз по стене, чувствуя, как он устал. Глаза адски щипало, но слез не было, не было никаких ощущений, эмоций, желаний, кроме желания согреться и уснуть, — ничего не было: ни звуков, ни злости, ни соседей…
Двери лифта неспешно распахнулись, но Наталья не стала заходить. Как сквозь туман Иван видел, что она пятится, а из лифта, заставляя ее отходить, выходят двое полицейских, Игорек и соседка из квартиры справа.
Иван заплакал и закрыл глаза.
— Он был совершенно здоров.
Иван смотрел на усталого доктора — совсем еще молодого, с ясными, понимающими глазами, и ему казалось, что этот доктор — какой-нибудь мудрый и добрый волшебник из сказки, Гэндальф или Дамблдор, только сильно помолодевший.
Из детской сказки, которую он никогда не прочитает своему сыну.
— Что это такое? — спросил Иван. Сейчас он уже мог разговаривать хотя бы с доктором. Еще день назад он ничего не мог сказать ни матери Марины, ни отцу, ни сестре. — Гипоксия?
— Нехватка кислорода. Он задохнулся, пока шел по родовым путям.
Доктор был краток, старался быть деликатным, но Иван не ждал от него деликатности. Ему нужна была сейчас только правда.
— То есть… — он вздохнул и стал смотреть в окно. Там, по аллейке, шла молодая женщина с яркой красной коляской — в цвет позднего сентября.
Иван отвернулся.
— Дискоординированная родовая деятельность, как в случае с вашей женой, привела к преждевременной отслойке плаценты. Плод… ребенок погиб практически мгновенно, потому что кровообращение между маткой и плацентой нарушилось… Я понятно говорю?
Иван поднял взгляд на доктора, снова уставился в стену.
— Из-за того, что плацента отслоилась, ребенок перестал получать кислород.
Иван долго молчал, потом решился, посмотрел на доктора.
— Если бы она рожала в роддоме?
— Роды очень непредсказуемый процесс, — обтекаемо ответил доктор. — Но все дело в том, что в роддоме есть мы.
— Вы смогли бы… — он не договорил, чувствуя, как снова теряет способность произносить самые простые слова.
— Сделали бы все возможное.
Иван замотал головой.
— Я понимаю, как прозвучит сейчас… нелепо и равнодушно. Но ваша жизнь продолжается.
— Моя — да. — Иван набрал в грудь воздух. Он не хотел разрыдаться перед усталым человеком в белом халате. Ему было больно, страшно возвращаться в пустую квартиру с занавешенными зеркалами — и стыдно. Стыдно за то, что он не поверил врачам.
За эти несколько бело-кошмарных дней он понял, как сильно он был неправ. Каждый из этих утомленных, неулыбчивых людей давно потерял счет спасенным жизням.
А ему предстояло еще примириться с тем, что красивая, полная эйфории и восторга история совершенно не получила никакого конца.
Наталья посмотрела в сторону. Иван проследил за ее взглядом.
— Маринка…
Она лежала, свесившись с бортика, без сознания.
— Помогите мне. Быстро!
Наталья неуверенно поднялась. Иван подхватил Марину из бассейна, мокрую, грязную, в кровяных сгустках и каловых массах, взвалил на плечо.
— Дверь открой!
Наталья почему-то послушалась, но, когда Иван прошел — пробежал в комнату, — осталась на кухне. Ему было уже все равно. Он положил Марину на кровать, весь трясясь не то от страха, не то от холода, исходившего от нее, в ужасе потрогал руки, лицо. Грудь Марины тихо поднималась, по кровати расползалось красное пятно.
За спиной Ивана щелкнул замок.
— Стой!
Он вылетел за ней на лестницу как был — мокрый, в крови и дерьме, встрепанный. Убежать Наталья не успела: Иван был моложе, сильнее, а злость придавала ему больше сил, чем ей — испуг. Иван дернул ее за руку, швырнул, ударив о стену. Наталья не закричала, только попыталась достать его в ответ ногой, промахнулась, изготовилась для нового удара.
Рассудок кричал Ивану, что ее надо бросить, что все равно ее легко разыщет полиция, что главное сейчас уже не Наталья и даже не погибший малыш, а Марина, истекающая в эту минуту кровью, но Иван рассвирепел. Он никогда не занимался спортом, даже толком никогда не дрался — если только в начальной школе, беззлобно и не всерьез, но сейчас уверенно нанес два удара, подсмотренных, наверно, в каком-то кино — под дых и в лицо. Под его рукой что-то хрустнуло, Наталья закричала в голос, шарахнулась в сторону, на кафель закапала кровь.
«Сейчас выйдут соседи», — равнодушно подумал Иван. Но вместо этого схватил Наталью за рукав и поволок в квартиру.
Она неожиданно сильно дернулась и все-таки вырвалась. Иван этого не ожидал, рукав остался в его руке, а Наталья бросилась к лифту. Вечно тормозящему, с зеркалами — зачем там вообще зеркала — лифту.
«Пусть идет», — решил Иван. Наталья заколотила рукой по кнопке вызова, Иван сполз по стене, чувствуя, как он устал. Глаза адски щипало, но слез не было, не было никаких ощущений, эмоций, желаний, кроме желания согреться и уснуть, — ничего не было: ни звуков, ни злости, ни соседей…
Двери лифта неспешно распахнулись, но Наталья не стала заходить. Как сквозь туман Иван видел, что она пятится, а из лифта, заставляя ее отходить, выходят двое полицейских, Игорек и соседка из квартиры справа.
Иван заплакал и закрыл глаза.
— Он был совершенно здоров.
Иван смотрел на усталого доктора — совсем еще молодого, с ясными, понимающими глазами, и ему казалось, что этот доктор — какой-нибудь мудрый и добрый волшебник из сказки, Гэндальф или Дамблдор, только сильно помолодевший.
Из детской сказки, которую он никогда не прочитает своему сыну.
— Что это такое? — спросил Иван. Сейчас он уже мог разговаривать хотя бы с доктором. Еще день назад он ничего не мог сказать ни матери Марины, ни отцу, ни сестре. — Гипоксия?
— Нехватка кислорода. Он задохнулся, пока шел по родовым путям.
Доктор был краток, старался быть деликатным, но Иван не ждал от него деликатности. Ему нужна была сейчас только правда.
— То есть… — он вздохнул и стал смотреть в окно. Там, по аллейке, шла молодая женщина с яркой красной коляской — в цвет позднего сентября.
Иван отвернулся.
— Дискоординированная родовая деятельность, как в случае с вашей женой, привела к преждевременной отслойке плаценты. Плод… ребенок погиб практически мгновенно, потому что кровообращение между маткой и плацентой нарушилось… Я понятно говорю?
Иван поднял взгляд на доктора, снова уставился в стену.
— Из-за того, что плацента отслоилась, ребенок перестал получать кислород.
Иван долго молчал, потом решился, посмотрел на доктора.
— Если бы она рожала в роддоме?
— Роды очень непредсказуемый процесс, — обтекаемо ответил доктор. — Но все дело в том, что в роддоме есть мы.
— Вы смогли бы… — он не договорил, чувствуя, как снова теряет способность произносить самые простые слова.
— Сделали бы все возможное.
Иван замотал головой.
— Я понимаю, как прозвучит сейчас… нелепо и равнодушно. Но ваша жизнь продолжается.
— Моя — да. — Иван набрал в грудь воздух. Он не хотел разрыдаться перед усталым человеком в белом халате. Ему было больно, страшно возвращаться в пустую квартиру с занавешенными зеркалами — и стыдно. Стыдно за то, что он не поверил врачам.
За эти несколько бело-кошмарных дней он понял, как сильно он был неправ. Каждый из этих утомленных, неулыбчивых людей давно потерял счет спасенным жизням.
А ему предстояло еще примириться с тем, что красивая, полная эйфории и восторга история совершенно не получила никакого конца.
Страница 7 из 8
