Фандом: Сотня. Немного хаоса в отношениях всегда оживляет обстановку, но не всегда к лучшему. Кому-то может быть плохо…
Добавить в моё избранное
26 мин, 3 сек 5620
У него красивый профиль: идеально прямой нос, высокий лоб. Красиво изогнутые, четко обрисованные губы. Длинные ресницы — не каждой девушке такие достаются. Сейчас он спит, ресницы опущены, лицо разглажено, и идеальность нарушает только трехдневная щетина да упавшая на лоб прядь отрастающих волос.
Прядь Эмори осторожно отвела правой рукой, не потревожив Джона, а вот с щетиной было сложнее.
Когда-то ей казалось, что настоящий мужчина должен непременно носить бороду, без волос на лице — неполноценность. Ее брат всегда закрывал лицо, потому что у него даже щетина не росла из-за поврежденной мутацией кожи.
Но когда Эмори встретила Джона, она почему-то не задумалась об этой такой важной детали внешности, а когда задумалась — было уже поздно, он уже подкупил ее своими огромными ясными глазищами и тем, как вел себя с ней, как говорил, как улыбался, как пытался ее защищать и поддерживать, хотя первое время сам почти ничего не умел, и ей приходилось его учить. Но Джон учился быстро, всему, и скоро занял в ее жизни место даже более важное, чем когда-то занимал Отан. Он заполнил пустоту, образовавшуюся в ее сердце, когда ушел брат, и Эмори не могла больше представить себя без своего Джона, который любил ее так же, как она его, и это было прекрасно, как ничто другое в ее жизни.
Ей как-то было неважно — есть у него борода или нет. Но вот теперь хотелось заставить его сделать лицо снова гладким. На Земле он при любой возможности брился острым ножом, говорил, что ненавидит ощущение волос на лице. А спустя полгода на Кольце почему-то почти перестал. Беллами сказал: «Ну вот, обленился: заарканил всех, кого хотел, и успокоился», — на что Джон только фыркнул. «А, значит, еще не всех, но там щетину ценят», — сделал вывод Беллами, и Джон фыркнул еще раз, но как-то неуверенно. Эмори предпочла не выяснять, о чем он фыркал. Ей самой, сверх привычной жизни вдвоем, пока хватало переглядок с Харпер и невинно-нежного флирта со стороны Беллами, на который она пока не знала, как отвечать. Сперва ей все-таки было трудно со всем этим, и голова кругом шла, но Хари сама ничего особенного не хотела, им обеим достаточно было знать, что они друг у друга есть, а Беллами никуда не спешил, ни к чему не принуждал, и вообще старался быть как можно менее навязчивым.
Эмори все чаще ловила себя на том, что он ей действительно нравится, не просто как хороший человек, который сделал счастливым ее парня, но и сам по себе. Ей нравилась его улыбка — солнечная, как говорил Джон, — его голос, большие сильные руки, кудри, в которые ей все чаще хотелось запустить пальцы и растрепать, как иногда шутливо делал Джон, и даже непривычные для нее пятнышки на лице и плечах, которые ребята называли «веснушками». Сперва ей казалось, что это мутация, болезнь, как у нее, но потом она поняла, что нет, это нормальное явление для скайкру, да и для землян нормальное, просто в пустыне, где Эмори прожила большую часть жизни, на лицах местных жителей такого не встречалось.
«Для землян». Странно было думать так, но это слово оказалось удобнее, чем перечисление названий кланов. «Земляне» — общее слово, для всех, кто жил на поверхности до прихода Пламени. И для фрикдрен тоже. Скайкру не видели разницы между ними и нормальными людьми и дали им общее название. Впрочем, она сейчас сама вошла в клан скайкру. И слово«земляне» стало для нее привычным и удобным, но оно не относилось ни к ней, ни к ребятам на Кольце. И почему-то это было приятно. Она становилась совсем одной из них. Еще когда они только обосновались тут, Беллами сказал, что они теперь все — один клан. И здесь больше нет врагов и чужих, есть только«свои». И теперь они будут не просто стараться вместе выжить; они будут вместе жить. Вместе работать, вместе отдыхать, вместе справляться со всеми проблемами, вместе радоваться и плакать… «Вместе трахаться», — одними губами продолжил Джон, сбивая торжественность, и Эмори беззвучно прыснула, тогда это показалось забавным.
А теперь это не забавляло ни капли, потому что было реально. И жили они вместе, и помогали друг другу, и спасали, и работали, и ели вместе, и отдыхали… и теперь Джон иногда вечером мог посмотреть вопросительно, а она уже знала, о чем он спрашивает, и, конечно, отпускала. И почему-то ей больше не было ни обидно, ни одиноко, ни тоскливо, как в первые пару раз, до того ее «побега» с Харпер. Особой радости тоже не испытывалось, просто теперь ей было спокойно и совсем не жалко делиться своим мужчиной с Беллами. Потому что тот тоже его любил, так же сильно, как сама Эмори: она видела это в его глазах, слышала в голосе, ощущала в каждом его движении, направленном в сторону Джона. А еще потому, что Беллами боялся ее обидеть, чувствовал себя виноватым и ей обязанным. Наверное, это ей больше всего и помогло примириться с его появлением в ее жизни — то, что он входил в эти отношения так осторожно, всерьез боясь что-то поломать.
Прядь Эмори осторожно отвела правой рукой, не потревожив Джона, а вот с щетиной было сложнее.
Когда-то ей казалось, что настоящий мужчина должен непременно носить бороду, без волос на лице — неполноценность. Ее брат всегда закрывал лицо, потому что у него даже щетина не росла из-за поврежденной мутацией кожи.
Но когда Эмори встретила Джона, она почему-то не задумалась об этой такой важной детали внешности, а когда задумалась — было уже поздно, он уже подкупил ее своими огромными ясными глазищами и тем, как вел себя с ней, как говорил, как улыбался, как пытался ее защищать и поддерживать, хотя первое время сам почти ничего не умел, и ей приходилось его учить. Но Джон учился быстро, всему, и скоро занял в ее жизни место даже более важное, чем когда-то занимал Отан. Он заполнил пустоту, образовавшуюся в ее сердце, когда ушел брат, и Эмори не могла больше представить себя без своего Джона, который любил ее так же, как она его, и это было прекрасно, как ничто другое в ее жизни.
Ей как-то было неважно — есть у него борода или нет. Но вот теперь хотелось заставить его сделать лицо снова гладким. На Земле он при любой возможности брился острым ножом, говорил, что ненавидит ощущение волос на лице. А спустя полгода на Кольце почему-то почти перестал. Беллами сказал: «Ну вот, обленился: заарканил всех, кого хотел, и успокоился», — на что Джон только фыркнул. «А, значит, еще не всех, но там щетину ценят», — сделал вывод Беллами, и Джон фыркнул еще раз, но как-то неуверенно. Эмори предпочла не выяснять, о чем он фыркал. Ей самой, сверх привычной жизни вдвоем, пока хватало переглядок с Харпер и невинно-нежного флирта со стороны Беллами, на который она пока не знала, как отвечать. Сперва ей все-таки было трудно со всем этим, и голова кругом шла, но Хари сама ничего особенного не хотела, им обеим достаточно было знать, что они друг у друга есть, а Беллами никуда не спешил, ни к чему не принуждал, и вообще старался быть как можно менее навязчивым.
Эмори все чаще ловила себя на том, что он ей действительно нравится, не просто как хороший человек, который сделал счастливым ее парня, но и сам по себе. Ей нравилась его улыбка — солнечная, как говорил Джон, — его голос, большие сильные руки, кудри, в которые ей все чаще хотелось запустить пальцы и растрепать, как иногда шутливо делал Джон, и даже непривычные для нее пятнышки на лице и плечах, которые ребята называли «веснушками». Сперва ей казалось, что это мутация, болезнь, как у нее, но потом она поняла, что нет, это нормальное явление для скайкру, да и для землян нормальное, просто в пустыне, где Эмори прожила большую часть жизни, на лицах местных жителей такого не встречалось.
«Для землян». Странно было думать так, но это слово оказалось удобнее, чем перечисление названий кланов. «Земляне» — общее слово, для всех, кто жил на поверхности до прихода Пламени. И для фрикдрен тоже. Скайкру не видели разницы между ними и нормальными людьми и дали им общее название. Впрочем, она сейчас сама вошла в клан скайкру. И слово«земляне» стало для нее привычным и удобным, но оно не относилось ни к ней, ни к ребятам на Кольце. И почему-то это было приятно. Она становилась совсем одной из них. Еще когда они только обосновались тут, Беллами сказал, что они теперь все — один клан. И здесь больше нет врагов и чужих, есть только«свои». И теперь они будут не просто стараться вместе выжить; они будут вместе жить. Вместе работать, вместе отдыхать, вместе справляться со всеми проблемами, вместе радоваться и плакать… «Вместе трахаться», — одними губами продолжил Джон, сбивая торжественность, и Эмори беззвучно прыснула, тогда это показалось забавным.
А теперь это не забавляло ни капли, потому что было реально. И жили они вместе, и помогали друг другу, и спасали, и работали, и ели вместе, и отдыхали… и теперь Джон иногда вечером мог посмотреть вопросительно, а она уже знала, о чем он спрашивает, и, конечно, отпускала. И почему-то ей больше не было ни обидно, ни одиноко, ни тоскливо, как в первые пару раз, до того ее «побега» с Харпер. Особой радости тоже не испытывалось, просто теперь ей было спокойно и совсем не жалко делиться своим мужчиной с Беллами. Потому что тот тоже его любил, так же сильно, как сама Эмори: она видела это в его глазах, слышала в голосе, ощущала в каждом его движении, направленном в сторону Джона. А еще потому, что Беллами боялся ее обидеть, чувствовал себя виноватым и ей обязанным. Наверное, это ей больше всего и помогло примириться с его появлением в ее жизни — то, что он входил в эти отношения так осторожно, всерьез боясь что-то поломать.
Страница 1 из 7
