Фандом: Ориджиналы. Меня пугает это название — Город надежды. Что это за город такой? Я чувствую, рай или ад — одно из двух. Третьего не дано…
Добавить в моё избранное
198 мин, 43 сек 4932
Костя сказал, что снимать я его могу только ночью, а вынимать пробку — когда хочу в туалет. А в туалет я хотел постоянно — в заднице всё тянуло, ныло, складывалось ощущение, что я вот-вот наделаю в штаны. Стало легче, когда достал игрушку. Сидел минут пятнадцать на толчке, отдыхал. А потом понял, что лучше бы терпел: вводить её обратно было невероятно больно, не спасли даже слюни. Так и не сумев с ней справиться, убрал под подушку.
В этот вечер мы с Кирей поговорить так и не смогли. Уже засыпая, я услышал, как проснулся он. Друг поднялся с кровати и приблизился ко мне, погладил по волосам, подоткнул одеяло. Мне даже на секунду показалось, что я дома, а Киря просто пришёл проведать меня, простудившегося.
Утро. У охраны много способов развлечь себя, так что пробуждение наше необычно. Мужик идёт мимо и бренчит дубинкой по прутьям камер. Получается громкий, отвратительный звук, от которого подпрыгиваешь на месте. И ведь главное — не возмутишься никак.
— Пидорасы! — довольно громко говорит Киря, и я, спрыгивая с верхней койки, затыкаю ему рот.
— Ты чего орёшь, нарвёшься сейчас!
— Да пошли они на хуй! Я их не боюсь!
— А вдруг…
— Артём, ты глупый? — он смотрит на меня с удивлением. — Они уже сделали всё, что хотели. Этот сукин сын, он специально сделал так!
Киря говорит быстро и сбивчиво, но я понимаю, что он имеет в виду Евгения Александровича. В восьмом классе Киря встречался с девчонкой из параллельного. Он не был геем, так что было сразу ясно, что он просто приглянулся психологу.
— Знаешь, когда я был дома и делал что-то не так, — говорит друг, — ну, не слушался маму, просто совершал какие-то неправильные поступки, меня ужасно мучила совесть, — он смотрит на меня, будто пытается в моих глазах найти ответ на неизвестный вопрос. — А сейчас она молчит.
— Совесть?
— Да. Я не чувствую угрызений совести за то, что вчера дрочил мужику. За то, что позволил надеть на себя женские шмотки.
— Киря…
Меня поражает эта искренность. Да он всегда доверял мне, но то, что говорит сейчас — это звучит слишком уж сложно.
— Здесь вообще совесть не нужна. И ты постарайся забыть о ней, — он придвигается ближе, протягивает руку к моим волосам и убирает их за ухо. — Не нужно чувствовать себя дерьмом.
Согласен. Только вот слабо выполнимо. Чувствую я себя ужасно. Понимаю, что всё, что произошло — только начало. Что дальше будет — даже не представляю. За то, что не могу обратно вставить пробку, меня, наверно, изобьют.
Камеру открыли к завтраку.
Столовая находится в помещении рядом, туда уже выстроилась толпа. Народ просачивается сквозь маленькую дверь, все хотят есть. Мы с Кирей заходим одни из последних, берем подносы, становимся в очередь за едой. Работник столовой — мужчина. В белом фартуке, чепчике. Совсем непримечательный. Здесь женщин, видимо, вообще нет. Он ставит на подносы тарелки с овсянкой, сваренной на воде. Она серая, совсем не солёная, тянется как сопли. Дома мама варила отличную кашу. Здесь же готовить не умеют.
Мы с другом едим молча. Много кто общается за столом, нам же не до разговоров. Пьём чай. Опять тёплый, кипятка тут нет — чтобы мы не могли покалечить охрану или себя — одно из двух. Почему меня не кормили вчера, я так и не понял. Думал, просто клизму поставят, перед тем как…
Дверь столовой резко и шумно распахивается, и входит Константин.
— Блядь!
Сжимаю зубы, пригибаюсь к столу. Сутулюсь так, что спина готова переломиться. Надеюсь, он не увидит меня. Но оказывается, что меня трудно не заметить. Его взгляд почти сразу находит меня, Костя хочет улыбнуться, но видит, что я сижу, и хмурится. Какой же я дурак! Надо было запихать чертову игрушку обратно, как угодно, хоть жопу разорвать. Хорошо хоть ремень на мне.
Костя быстрым шагом идёт к нам. Кирилл берёт меня за руку.
— Я постараюсь придумать что-нибудь, — говорит он, и я понимаю, что нифига он не придумает. Просто пытается меня успокоить.
Костя рядом. Он стоит и выжидающе смотрит на меня. В глазах недовольство, на губах — ухмылка. Кажется, он недавно проснулся — на лице отпечаток подушки. Рукава рубашки закатаны до локтей. Костя складывает руки на груди, отчего его мышцы сжимаются. На ногах брюки и туфли. Он сегодня совсем другой, но даже не смею надеяться, что это — человек.
— За мной! — произносит он и, взяв конец ремня, дёргает.
Господи, помоги мне.
Быстро идёт к двери, я еле за ним успеваю. Кто-то смеётся позади, переговаривается. Что бы там не говорил Кирилл, мне жутко стыдно. Выходим из столовой.
На лестнице отбиваю себе все колени. Костя идёт слишком быстро, а я чуть не падаю. И когда мы заходим в коридор на втором этаже, где нет охраны, он останавливается. Разворачивается ко мне и тянет за поводок, наматывая конец себе на руку. Глаза его горят от злости, он готов меня убить.
В этот вечер мы с Кирей поговорить так и не смогли. Уже засыпая, я услышал, как проснулся он. Друг поднялся с кровати и приблизился ко мне, погладил по волосам, подоткнул одеяло. Мне даже на секунду показалось, что я дома, а Киря просто пришёл проведать меня, простудившегося.
Утро. У охраны много способов развлечь себя, так что пробуждение наше необычно. Мужик идёт мимо и бренчит дубинкой по прутьям камер. Получается громкий, отвратительный звук, от которого подпрыгиваешь на месте. И ведь главное — не возмутишься никак.
— Пидорасы! — довольно громко говорит Киря, и я, спрыгивая с верхней койки, затыкаю ему рот.
— Ты чего орёшь, нарвёшься сейчас!
— Да пошли они на хуй! Я их не боюсь!
— А вдруг…
— Артём, ты глупый? — он смотрит на меня с удивлением. — Они уже сделали всё, что хотели. Этот сукин сын, он специально сделал так!
Киря говорит быстро и сбивчиво, но я понимаю, что он имеет в виду Евгения Александровича. В восьмом классе Киря встречался с девчонкой из параллельного. Он не был геем, так что было сразу ясно, что он просто приглянулся психологу.
— Знаешь, когда я был дома и делал что-то не так, — говорит друг, — ну, не слушался маму, просто совершал какие-то неправильные поступки, меня ужасно мучила совесть, — он смотрит на меня, будто пытается в моих глазах найти ответ на неизвестный вопрос. — А сейчас она молчит.
— Совесть?
— Да. Я не чувствую угрызений совести за то, что вчера дрочил мужику. За то, что позволил надеть на себя женские шмотки.
— Киря…
Меня поражает эта искренность. Да он всегда доверял мне, но то, что говорит сейчас — это звучит слишком уж сложно.
— Здесь вообще совесть не нужна. И ты постарайся забыть о ней, — он придвигается ближе, протягивает руку к моим волосам и убирает их за ухо. — Не нужно чувствовать себя дерьмом.
Согласен. Только вот слабо выполнимо. Чувствую я себя ужасно. Понимаю, что всё, что произошло — только начало. Что дальше будет — даже не представляю. За то, что не могу обратно вставить пробку, меня, наверно, изобьют.
Камеру открыли к завтраку.
Столовая находится в помещении рядом, туда уже выстроилась толпа. Народ просачивается сквозь маленькую дверь, все хотят есть. Мы с Кирей заходим одни из последних, берем подносы, становимся в очередь за едой. Работник столовой — мужчина. В белом фартуке, чепчике. Совсем непримечательный. Здесь женщин, видимо, вообще нет. Он ставит на подносы тарелки с овсянкой, сваренной на воде. Она серая, совсем не солёная, тянется как сопли. Дома мама варила отличную кашу. Здесь же готовить не умеют.
Мы с другом едим молча. Много кто общается за столом, нам же не до разговоров. Пьём чай. Опять тёплый, кипятка тут нет — чтобы мы не могли покалечить охрану или себя — одно из двух. Почему меня не кормили вчера, я так и не понял. Думал, просто клизму поставят, перед тем как…
Дверь столовой резко и шумно распахивается, и входит Константин.
— Блядь!
Сжимаю зубы, пригибаюсь к столу. Сутулюсь так, что спина готова переломиться. Надеюсь, он не увидит меня. Но оказывается, что меня трудно не заметить. Его взгляд почти сразу находит меня, Костя хочет улыбнуться, но видит, что я сижу, и хмурится. Какой же я дурак! Надо было запихать чертову игрушку обратно, как угодно, хоть жопу разорвать. Хорошо хоть ремень на мне.
Костя быстрым шагом идёт к нам. Кирилл берёт меня за руку.
— Я постараюсь придумать что-нибудь, — говорит он, и я понимаю, что нифига он не придумает. Просто пытается меня успокоить.
Костя рядом. Он стоит и выжидающе смотрит на меня. В глазах недовольство, на губах — ухмылка. Кажется, он недавно проснулся — на лице отпечаток подушки. Рукава рубашки закатаны до локтей. Костя складывает руки на груди, отчего его мышцы сжимаются. На ногах брюки и туфли. Он сегодня совсем другой, но даже не смею надеяться, что это — человек.
— За мной! — произносит он и, взяв конец ремня, дёргает.
Господи, помоги мне.
Быстро идёт к двери, я еле за ним успеваю. Кто-то смеётся позади, переговаривается. Что бы там не говорил Кирилл, мне жутко стыдно. Выходим из столовой.
На лестнице отбиваю себе все колени. Костя идёт слишком быстро, а я чуть не падаю. И когда мы заходим в коридор на втором этаже, где нет охраны, он останавливается. Разворачивается ко мне и тянет за поводок, наматывая конец себе на руку. Глаза его горят от злости, он готов меня убить.
Страница 12 из 54
