Пилсудский Юзеф (1867-1935) польский политический и военный деятель, маршал… Пилсудский был фактическим руководителем Польши с 1926 по 1935 год, хотя формально занимал пост военного министра и с 1928 по 1930 год пост премьер-министра.
Добавить в моё избранное
7 мин, 9 сек 15801
«Бедный Зюк, Зючек»… — повторял он. Мы стояли бессильные и ненужные. Сестра утешала нас: «Такое состояние для больного самое хорошее, он не страдает». Но мы знали, что для него не смерть была страшной, а состояние бессилия. Но мы не говорили этого: пусть ей кажется так, как кажется.
Протекали часы, а из Угловой комнаты все еще доносился голос Маршала. Пани Александра почти не отходила от постели, все еще была преисполнена верой и лучшими надеждами. Я восхищался ее непоколебимой уверенностью в том, что «Зюк и не такое выдержит». Никто уже не отбирал у нее этой веры, этого чахлого ростка надежды. Когда вечером я начал вслушиваться в уже бессвязную путаницу слов Маршала, я заметил, что в их хаосе все время выделялись слова: Лаваль, я должен, Россия.
— Я должен, должен… — повторял он с твердостью и раздражением. Я догадывался, что Маршал имеет в виду несостоявшуюся встречу с министром Иностранных дел [Франции] Пьером Лавалем, который как раз находился в Варшаве, а оттуда должен был поехать в Москву… Ночь с 10 на 11 мая была тяжелой. Успокоительный сон не появлялся. Маршал постоянно просыпался, бредил, говорил повышенным тоном, то звал адъютантов, то снова выгонял их, хотел пить, а получив напиток, не хотел его даже пригубить; то просил усадить его в больничную коляску, то снова уложить в постель, жаловался на неудобные подушки и снова начинал страшно сердиться на что-то, о чем мы не могли догадаться…
Адъютанты, хотя у нас и были смены дежурств, сидели вместе. Пани Пилсудская прислала нам черный кофе и вино. Постоянно присутствовал один из врачей… Пани держала дочерей в своей комнате; Маршал очень часто звал то одну, то другую, то сразу обеих. Бедные девочки! Бледные, подурневшие, почти онемевшие, с болью и, наверное, с тяжелым сердцем смотрели на отца.
День родился и наконец появился в полном свете, а в Угловой бледная тень Маршала все металась бессильно в постели.
11 мая. Уже раньше к пани обращался генерал Венява-Длугошовский, хотел чем-либо быть полезным, что-то сделать для Коменданта. Знал, что Маршал не выносил чужих лиц. «Посижу, — говорил он, — порассказываю анекдоты, — может быть, он хотя бы на минутку и забудет о болезни». Встретив меня пару дней назад, также повторил это. Сегодня я позвонил ему и попросил: «Пан генерал, приходите». Когда он пришел, я пригласил его в комнату княгини Лович, а сам пошел в Угловую комнату. Маршал лежал на тележке. Был гораздо спокойнее, чем ночью и утром. Только днем он выглядел еще более осунувшимся, и это угнетало.
— Пан Маршал, пришел Венява, может ли он войти? Маршал смотрел на меня невидящим взглядом и ничего не отвечал. Я снова спросил. В глазах Маршала вспыхнула какая-то искорка, а на губах появилась бледная, слабая улыбка. — Венява… — прошептал он. Мне показалось этого достаточно, чтобы привести Веняву. Вид изменившегося лица Маршала, по-видимому, произвел на генерала Веняву потрясающее впечатление, поскольку вместо того, чтобы рассказывать веселые истории, он молча застыл на месте, поглядывая с ужасом на тень своего Коменданта. Я, ежедневно наблюдая прогрессирующую болезнь, менее ощущал изменения, но человек, который не видел Маршала почти два месяца, должен был быть потрясен. Никогда не забуду выражения отчаяния в глазах бедного генерала.
Какую-то минуту Маршал смотрел на него, как на чужого. Я думал, что, может быть, он его уже не узнает. Но нет… Скоро его лицо прояснилось. — Венява… Генерал уже опомнился. Щелкнули каблуки. Оживилось лицо. — Слушаю, Комендант. Тем временем неожиданно Маршал задумался. Я знал, что в последнее время путалось в его мыслях, поэтому без труда догадался, что он имеет в виду. — Пан Маршал все еще думает о Лавале и французах. — Да, именно. Венява, казалось, уже полностью восстановил равновесие. — Комендант, не надо ни о чем беспокоиться. Юзеф [Бек] там уже занимается ими. Видимо, он уже обо всем Вам докладывал. Маршал с трудом шевельнулся. — Да, докладывал. Ведь это его обязанность. Генерал Венява начал что-то рассказывать. Маршал лежал неподвижной только время от времени улыбался. В какой-то момент его голова съехала в сторону. Я поднял подушку, поправил на ней голову. Маршал посмотрел на меня и сказал: — Дорогое дитя…
Это были последние слова, с которыми обратился ко мне Маршал Пилсудский«.»
Зюк — уменьшительное от Юзефа; так Пилсудский называл себя То есть в президентской резиденции. В этот период Пилсудский жил в здании Генерального инспектората Вооруженных сил Жена Пилсудского.
Протекали часы, а из Угловой комнаты все еще доносился голос Маршала. Пани Александра почти не отходила от постели, все еще была преисполнена верой и лучшими надеждами. Я восхищался ее непоколебимой уверенностью в том, что «Зюк и не такое выдержит». Никто уже не отбирал у нее этой веры, этого чахлого ростка надежды. Когда вечером я начал вслушиваться в уже бессвязную путаницу слов Маршала, я заметил, что в их хаосе все время выделялись слова: Лаваль, я должен, Россия.
— Я должен, должен… — повторял он с твердостью и раздражением. Я догадывался, что Маршал имеет в виду несостоявшуюся встречу с министром Иностранных дел [Франции] Пьером Лавалем, который как раз находился в Варшаве, а оттуда должен был поехать в Москву… Ночь с 10 на 11 мая была тяжелой. Успокоительный сон не появлялся. Маршал постоянно просыпался, бредил, говорил повышенным тоном, то звал адъютантов, то снова выгонял их, хотел пить, а получив напиток, не хотел его даже пригубить; то просил усадить его в больничную коляску, то снова уложить в постель, жаловался на неудобные подушки и снова начинал страшно сердиться на что-то, о чем мы не могли догадаться…
Адъютанты, хотя у нас и были смены дежурств, сидели вместе. Пани Пилсудская прислала нам черный кофе и вино. Постоянно присутствовал один из врачей… Пани держала дочерей в своей комнате; Маршал очень часто звал то одну, то другую, то сразу обеих. Бедные девочки! Бледные, подурневшие, почти онемевшие, с болью и, наверное, с тяжелым сердцем смотрели на отца.
День родился и наконец появился в полном свете, а в Угловой бледная тень Маршала все металась бессильно в постели.
11 мая. Уже раньше к пани обращался генерал Венява-Длугошовский, хотел чем-либо быть полезным, что-то сделать для Коменданта. Знал, что Маршал не выносил чужих лиц. «Посижу, — говорил он, — порассказываю анекдоты, — может быть, он хотя бы на минутку и забудет о болезни». Встретив меня пару дней назад, также повторил это. Сегодня я позвонил ему и попросил: «Пан генерал, приходите». Когда он пришел, я пригласил его в комнату княгини Лович, а сам пошел в Угловую комнату. Маршал лежал на тележке. Был гораздо спокойнее, чем ночью и утром. Только днем он выглядел еще более осунувшимся, и это угнетало.
— Пан Маршал, пришел Венява, может ли он войти? Маршал смотрел на меня невидящим взглядом и ничего не отвечал. Я снова спросил. В глазах Маршала вспыхнула какая-то искорка, а на губах появилась бледная, слабая улыбка. — Венява… — прошептал он. Мне показалось этого достаточно, чтобы привести Веняву. Вид изменившегося лица Маршала, по-видимому, произвел на генерала Веняву потрясающее впечатление, поскольку вместо того, чтобы рассказывать веселые истории, он молча застыл на месте, поглядывая с ужасом на тень своего Коменданта. Я, ежедневно наблюдая прогрессирующую болезнь, менее ощущал изменения, но человек, который не видел Маршала почти два месяца, должен был быть потрясен. Никогда не забуду выражения отчаяния в глазах бедного генерала.
Какую-то минуту Маршал смотрел на него, как на чужого. Я думал, что, может быть, он его уже не узнает. Но нет… Скоро его лицо прояснилось. — Венява… Генерал уже опомнился. Щелкнули каблуки. Оживилось лицо. — Слушаю, Комендант. Тем временем неожиданно Маршал задумался. Я знал, что в последнее время путалось в его мыслях, поэтому без труда догадался, что он имеет в виду. — Пан Маршал все еще думает о Лавале и французах. — Да, именно. Венява, казалось, уже полностью восстановил равновесие. — Комендант, не надо ни о чем беспокоиться. Юзеф [Бек] там уже занимается ими. Видимо, он уже обо всем Вам докладывал. Маршал с трудом шевельнулся. — Да, докладывал. Ведь это его обязанность. Генерал Венява начал что-то рассказывать. Маршал лежал неподвижной только время от времени улыбался. В какой-то момент его голова съехала в сторону. Я поднял подушку, поправил на ней голову. Маршал посмотрел на меня и сказал: — Дорогое дитя…
Это были последние слова, с которыми обратился ко мне Маршал Пилсудский«.»
Зюк — уменьшительное от Юзефа; так Пилсудский называл себя То есть в президентской резиденции. В этот период Пилсудский жил в здании Генерального инспектората Вооруженных сил Жена Пилсудского.
Страница 2 из 2
