Маяковский Владимир Владимирович (1893-1930) советский поэт… Маяковский начинал как яркий представитель русского футуризма, а в конце жизни превратился в певца строительства коммунизма. Он хотел «быть в струе», но пик его популярности давно миновал. На его вечерах стали зевать, а то и посвистывать.
Добавить в моё избранное
10 мин, 3 сек 11137
Анатолий Мариенгоф рассказывает об одном из последних публичных выступлений поэта перед студентами-экономистами. «Маяковский закинул голову: — А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете:» При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал«. И мне, товарищи, стало очень вас жаль… Кто-то крикнул: — Напрасно! Мы не собираемся охать. Зал истово захохотал… — Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать…»
И стал хрипло читать: Уважаемые товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне, Наших дней изучал потемки, вы, возможно, спросите и обо мне…
— Правильно! В этом случае обязательно спросим!-кинул реплику другой голос…
Маяковский славился остротой и находчивостью в полемике. Но тут, казалось, ему не захотелось быть находчивым и острым. Еще больше нахмуря брови, он продолжал:
Профессор, снимите очки-велосипед! Я сам расскажу о времени и о себе. Я, ассенизатор и водовоз… — Правильно! Ассенизатор!
Маяковский выпятил грудь, боево, по старой привычке, засунул руки в карманы, но читать стал суше, монотонней, быстрей.
В рядах переговаривались.
Кто-то похрапывал, притворяясь спящим. А когда Маяковский произнес: «Умри, мой стих»… — толстощекий студент с бородкой нагло гаркнул: — Уже подох! Подох!
Творческий кризис, отторжение от читателей стало одной из причин, толкнувших Маяковского к самоубийству. Другой равнозначной причиной, по мнению биографов, были неустроенность личной жизни.
12 апреля 1930 года, за два дня де смерти, он написал прощальное письмо: «Всем В том, что умираю, ни вините никого, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля, люби меня. Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они раэ6ерутся. Как говорят — инцидент исперчен», любовная лодка разбилась в быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться. Владимир Маяковский. 12/IV-30 г. Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно -— ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться. В. М. В столе у меня 2000 рублей — внесите в налог. Остальное получите с Гиза. В. М.
Маяковский, написав это письмо, два дня еще оттягивал роковой поступок. Накануне дня смерти он посетил вечеринку у Валентина Катаева, где встретился с Вероникой Полонской.
«Обычная московская вечеринка. Сидели в столовой. Чай, печенье. Бутылки три рислинга»… Маяковский, по воспоминаниям Катаева, был совсем не такой, как всегда. Не эстрадный, не главарь. Притихший. Милый. Домашний.
Его пытались вызвать на борьбу остроумия молодые актеры Борис Ливанов и Яншин, но Маяковский отмалчивался.
«Память моя, — пишет Катаев, почти ничего не сохранила из важнейших подробностей этого вечера кроме большой руки Маяковского, его нервно движущихся пальцев — они были всё время у меня перед глазами, — которые машинально погружались в медвежью шкуру и драли ее, скубали, вырывая пучки сухих бурых волос, в то время как глаза были устремлены через стол на Нору Полонскую — самое последнее его увлечение, — совсем молоденькую, прелестную, белокурую, с ямочками на розовых щеках, в вязаной тесной кофточке с короткими рукавчиками, что придавало ей вид скорее юной спортсменки… чем артистки Художественного театра вспомогательного состава…»
С немного испуганной улыбкой она писала на картонках, выломанных из конфетной коробки, ответы на записки Маяковского, которые он жестом игрока в рулетку время от времени бросал ей через стол…
Картонные квадратики летали через стол над миской с вареньем туда и обратно. Наконец конфетная коробка была уничтожена. Тогда Маяковский и Нора ушли в мою комнату. Отрывая клочки бумаги от чего попало, они продолжали стремительную переписку, похожую на смертельную молчаливую дуэль.
Он требовал. Она не соглашалась. Она требовала — он не соглашался. Вечная любовная дуэль.
Впервые я видел влюбленного Маяковского. Влюбленного явно, открыто, страстно. Во всяком случае, тогда мне казалось, что он влюблен. А может быть, он был просто болен и уже не владел своим сознанием«….»
Маяковский ушел от Катаева в третьем часу ночи. Надевая пальто, он хрипло кашлял. — А вы куда? — спросил Катаев почти с испугом. — Домой, — ответил Маяковский. — Вы совсем больны. У вас жар! Останьтесь, умоляю. Я устрою вас на диване. — Не помещусь. — Отрублю вам ноги, — попытался сострить Катаев. — И укроете меня энциклопедическим словарем «Просвещение», а под голову положите чернильный прибор вашего дяди-земца… Нет! Пойду лучше домой. На Гендриков.
И стал хрипло читать: Уважаемые товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне, Наших дней изучал потемки, вы, возможно, спросите и обо мне…
— Правильно! В этом случае обязательно спросим!-кинул реплику другой голос…
Маяковский славился остротой и находчивостью в полемике. Но тут, казалось, ему не захотелось быть находчивым и острым. Еще больше нахмуря брови, он продолжал:
Профессор, снимите очки-велосипед! Я сам расскажу о времени и о себе. Я, ассенизатор и водовоз… — Правильно! Ассенизатор!
Маяковский выпятил грудь, боево, по старой привычке, засунул руки в карманы, но читать стал суше, монотонней, быстрей.
В рядах переговаривались.
Кто-то похрапывал, притворяясь спящим. А когда Маяковский произнес: «Умри, мой стих»… — толстощекий студент с бородкой нагло гаркнул: — Уже подох! Подох!
Творческий кризис, отторжение от читателей стало одной из причин, толкнувших Маяковского к самоубийству. Другой равнозначной причиной, по мнению биографов, были неустроенность личной жизни.
12 апреля 1930 года, за два дня де смерти, он написал прощальное письмо: «Всем В том, что умираю, ни вините никого, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет. Лиля, люби меня. Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо. Начатые стихи отдайте Брикам, они раэ6ерутся. Как говорят — инцидент исперчен», любовная лодка разбилась в быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться. Владимир Маяковский. 12/IV-30 г. Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным. Сериозно -— ничего не поделаешь. Привет. Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться. В. М. В столе у меня 2000 рублей — внесите в налог. Остальное получите с Гиза. В. М.
Маяковский, написав это письмо, два дня еще оттягивал роковой поступок. Накануне дня смерти он посетил вечеринку у Валентина Катаева, где встретился с Вероникой Полонской.
«Обычная московская вечеринка. Сидели в столовой. Чай, печенье. Бутылки три рислинга»… Маяковский, по воспоминаниям Катаева, был совсем не такой, как всегда. Не эстрадный, не главарь. Притихший. Милый. Домашний.
Его пытались вызвать на борьбу остроумия молодые актеры Борис Ливанов и Яншин, но Маяковский отмалчивался.
«Память моя, — пишет Катаев, почти ничего не сохранила из важнейших подробностей этого вечера кроме большой руки Маяковского, его нервно движущихся пальцев — они были всё время у меня перед глазами, — которые машинально погружались в медвежью шкуру и драли ее, скубали, вырывая пучки сухих бурых волос, в то время как глаза были устремлены через стол на Нору Полонскую — самое последнее его увлечение, — совсем молоденькую, прелестную, белокурую, с ямочками на розовых щеках, в вязаной тесной кофточке с короткими рукавчиками, что придавало ей вид скорее юной спортсменки… чем артистки Художественного театра вспомогательного состава…»
С немного испуганной улыбкой она писала на картонках, выломанных из конфетной коробки, ответы на записки Маяковского, которые он жестом игрока в рулетку время от времени бросал ей через стол…
Картонные квадратики летали через стол над миской с вареньем туда и обратно. Наконец конфетная коробка была уничтожена. Тогда Маяковский и Нора ушли в мою комнату. Отрывая клочки бумаги от чего попало, они продолжали стремительную переписку, похожую на смертельную молчаливую дуэль.
Он требовал. Она не соглашалась. Она требовала — он не соглашался. Вечная любовная дуэль.
Впервые я видел влюбленного Маяковского. Влюбленного явно, открыто, страстно. Во всяком случае, тогда мне казалось, что он влюблен. А может быть, он был просто болен и уже не владел своим сознанием«….»
Маяковский ушел от Катаева в третьем часу ночи. Надевая пальто, он хрипло кашлял. — А вы куда? — спросил Катаев почти с испугом. — Домой, — ответил Маяковский. — Вы совсем больны. У вас жар! Останьтесь, умоляю. Я устрою вас на диване. — Не помещусь. — Отрублю вам ноги, — попытался сострить Катаев. — И укроете меня энциклопедическим словарем «Просвещение», а под голову положите чернильный прибор вашего дяди-земца… Нет! Пойду лучше домой. На Гендриков.
Страница 1 из 3
