Мария Стюарт (1542-1587) шотландская королева… Мятежные шотландские лорды обвинили Марию Стюарт в соучастии в убийстве ее второго мужа лорда Дарнли и в 1567 году вынудили отречься от престола. Спустя год она бежала в Англию, где королева Елизавета заключала ее в тюрьму. После раскрытия серии заговоров против Елизаветы, к которым была причастна и Мария Стюарт, суд приговорил шотландскую королеву к смертной казни.
Добавить в моё избранное
6 мин, 57 сек 12444
Приветливо, почти радостно светится ее лицо — уж на что Уингфилд её ненавидит, а и он в донесении Сесилу не может умолчать о том, что словам смертного приговора она внимала, как будто благой вести.
Но ей еще предстоит жестокое испытание. Протестантским лордам важно не допустить, чтобы ее прощальный жест стал пламенным «верую» ревностной католички; еще и в последнюю минуту пытаются они мелкими злобными выходками умалить ее царственное достоинство. Не раз на коротком пути из внутренних покоев к месту казни она оглядывалась, ища среди присутствующих своего духовника, в надежде, что он хотя бы знаком отпустит ее прегрешения и благословит ее«.»
Вместо духовника королевы у эшафота появился протестантский священник из Питерсбороу доктор Флетчер. Он заводит долгую и скучную проповедь, которую королева то и дело прерывает.
«Три или четыре раза, — продолжает Цвейг, — просит она доктора не утруждать себя, но он знай, бубнит свое, и тогда, не в силах прекратить это гнусное суесловие Мария Стюарт прибегает к последнему средству: в одну руку, словно оружие берет распятие, в другую — молитвенник и, пав на колени, громко молится по-латыни, чтобы священными словами заглушить елейное словоизвержение.»
Граф Кент пытался прервать ее молитву, требуя, чтобы она оставила эти «popish trumperies» — папистские фокусы. Но умирающая уже далека всем земным распрям, ни единым взглядом, ни единым словом не удостаивает она его и только говорит во всеуслышание, что от всего сердца простила она врагов, давно домогающихся ее крови, и просит Господа, чтобы он привел ее к истине. Воцаряется тишина. Мария Стюарт знает, что теперь последует. Еще раз целует она распятне, осеняет себя крестным знамением и говорит:«О милосердный Иисус, руки твои, простертые здесь на кресте, обращены ко всему живому, осени же меня своей любящей дланью и отпусти мне мои прегрешения. Аминь».
По средневековому обычаю, палач и его помощник склоняют колена перед Марией Стюарт и просят у нее прощения за то, что вынуждены уготовать ей смерть. И Мария Стюарт отвечает им: «Прощаю вас от всего сердца, ибо в смерти я вижу разрешение всех моих земных мук»…
Между тем обе женщины раздевают Марию Стюарт. Она сама помогает ни снять с шеи цепь с «agnus dei». При этом руки у нее не дрожат, и, по словам ее злейшего врага Сесила, она «так спешит, точно ей не терпится покинуть этот мир». Едва лишь черный плащ и темные одеяния падают с ее плеч, как под ними жарко вспыхивает пунцовое исподнее платье, а когда прислужницы натягивают ей на руки огненные перчатки, перед зрителями словно всколыхнулось кроваво-красное знамя — великолепное, незабываемое зрелище. И вот начинается прощание. Королева обнимает прислужниц, просит их не причитать и не плакать навзрыд. И только тогда преклоняет она колена на подушку и громко, вслух читает псалом: «In te, domine, confido, ne cofundar in acternum» («На тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек», Псалом 71.)
А теперь ей осталось немногое: уронить голову на колоду, которую она обвивает руками, как возлюбленная своего загробного жениха. До последней минуты верна Мария Стюарт королевскому величию. Ни в одном движении, ни в одном ее слове не проглядывает страх. Дочь Тюдоров, Стюартов и Газов достойно приготовилась умереть. Но что значит все человеческое достоинство и все наследованное и благоприобретенное самообладание перед лицом того чудовищного, что неотъемлемо от всякого убийства! Никогда — и в этом лгут все книги и реляции — казнь человеческого существа не может представлять собой чего-то романтически чистого и возвышенного. Смерть под секирой палача остается в любом случае страшным, омерзительным зрелищем, гнусной бойней. Сперва палач дает промах, его первый удар пришелся не по шее, а глухо стукнул по затылку — сдавленное хрипение, глухие стоны вырываются у страдалицы. Второй удар глубоко рассек шею, фонтаном брызнула кровь. И только третий удар отделил голову от туловища. И еще одна страшная подробность: когда палач хватает голову за волосы, чтобы показать ее зрителям, рука его удерживает только парик. Голова вываливается и, вся в крови, с грохотом, точно кегельный шар, катится по деревянному настилу. Когда же палач вторично наклоняется и высоко ее поднимает, все глядят в оцепенении: перед ними призрачное видение — стриженая седая голова старой женщины«.»
Дурной пример заразителен, говорит пословица. Публичным судом и казнью коронованной особы Елизавета низвела в глазах всего мира королей до простых граждан государства, став, тем самым, невольной пособницей будущих смертных приговоров монархам.
Божественным агнцем. Тут Цвейг противоречит самому себе, ибо многие его книги рисуют казнь и смерть с возвышенно-романтической стороны.
Но ей еще предстоит жестокое испытание. Протестантским лордам важно не допустить, чтобы ее прощальный жест стал пламенным «верую» ревностной католички; еще и в последнюю минуту пытаются они мелкими злобными выходками умалить ее царственное достоинство. Не раз на коротком пути из внутренних покоев к месту казни она оглядывалась, ища среди присутствующих своего духовника, в надежде, что он хотя бы знаком отпустит ее прегрешения и благословит ее«.»
Вместо духовника королевы у эшафота появился протестантский священник из Питерсбороу доктор Флетчер. Он заводит долгую и скучную проповедь, которую королева то и дело прерывает.
«Три или четыре раза, — продолжает Цвейг, — просит она доктора не утруждать себя, но он знай, бубнит свое, и тогда, не в силах прекратить это гнусное суесловие Мария Стюарт прибегает к последнему средству: в одну руку, словно оружие берет распятие, в другую — молитвенник и, пав на колени, громко молится по-латыни, чтобы священными словами заглушить елейное словоизвержение.»
Граф Кент пытался прервать ее молитву, требуя, чтобы она оставила эти «popish trumperies» — папистские фокусы. Но умирающая уже далека всем земным распрям, ни единым взглядом, ни единым словом не удостаивает она его и только говорит во всеуслышание, что от всего сердца простила она врагов, давно домогающихся ее крови, и просит Господа, чтобы он привел ее к истине. Воцаряется тишина. Мария Стюарт знает, что теперь последует. Еще раз целует она распятне, осеняет себя крестным знамением и говорит:«О милосердный Иисус, руки твои, простертые здесь на кресте, обращены ко всему живому, осени же меня своей любящей дланью и отпусти мне мои прегрешения. Аминь».
По средневековому обычаю, палач и его помощник склоняют колена перед Марией Стюарт и просят у нее прощения за то, что вынуждены уготовать ей смерть. И Мария Стюарт отвечает им: «Прощаю вас от всего сердца, ибо в смерти я вижу разрешение всех моих земных мук»…
Между тем обе женщины раздевают Марию Стюарт. Она сама помогает ни снять с шеи цепь с «agnus dei». При этом руки у нее не дрожат, и, по словам ее злейшего врага Сесила, она «так спешит, точно ей не терпится покинуть этот мир». Едва лишь черный плащ и темные одеяния падают с ее плеч, как под ними жарко вспыхивает пунцовое исподнее платье, а когда прислужницы натягивают ей на руки огненные перчатки, перед зрителями словно всколыхнулось кроваво-красное знамя — великолепное, незабываемое зрелище. И вот начинается прощание. Королева обнимает прислужниц, просит их не причитать и не плакать навзрыд. И только тогда преклоняет она колена на подушку и громко, вслух читает псалом: «In te, domine, confido, ne cofundar in acternum» («На тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек», Псалом 71.)
А теперь ей осталось немногое: уронить голову на колоду, которую она обвивает руками, как возлюбленная своего загробного жениха. До последней минуты верна Мария Стюарт королевскому величию. Ни в одном движении, ни в одном ее слове не проглядывает страх. Дочь Тюдоров, Стюартов и Газов достойно приготовилась умереть. Но что значит все человеческое достоинство и все наследованное и благоприобретенное самообладание перед лицом того чудовищного, что неотъемлемо от всякого убийства! Никогда — и в этом лгут все книги и реляции — казнь человеческого существа не может представлять собой чего-то романтически чистого и возвышенного. Смерть под секирой палача остается в любом случае страшным, омерзительным зрелищем, гнусной бойней. Сперва палач дает промах, его первый удар пришелся не по шее, а глухо стукнул по затылку — сдавленное хрипение, глухие стоны вырываются у страдалицы. Второй удар глубоко рассек шею, фонтаном брызнула кровь. И только третий удар отделил голову от туловища. И еще одна страшная подробность: когда палач хватает голову за волосы, чтобы показать ее зрителям, рука его удерживает только парик. Голова вываливается и, вся в крови, с грохотом, точно кегельный шар, катится по деревянному настилу. Когда же палач вторично наклоняется и высоко ее поднимает, все глядят в оцепенении: перед ними призрачное видение — стриженая седая голова старой женщины«.»
Дурной пример заразителен, говорит пословица. Публичным судом и казнью коронованной особы Елизавета низвела в глазах всего мира королей до простых граждан государства, став, тем самым, невольной пособницей будущих смертных приговоров монархам.
Божественным агнцем. Тут Цвейг противоречит самому себе, ибо многие его книги рисуют казнь и смерть с возвышенно-романтической стороны.
Страница 2 из 2
