Фандом: Гарри Поттер. Гарри сначала ничего не чувствовал — внутри давно поселилась пустота.
Добавить в моё избранное
2 мин, 11 сек 12337
— Раз-два-три-четыре-пять,
Надо лиске в лес бежать.
Ищет тень в лесу густом,
Заметает след хвостом.
Раз-два-три-четыре-пять,
Лиска в лес бежит опять.
Промелькнул зеленый свет,
Раз-два-три — и лиски нет.
Северус легко гладил обнаженную спину Гарри и шептал прямо в ухо старую-престарую детскую песенку, пытаясь хоть как-то отвлечь от раздирающей все тело боли. Лицо Гарри снова позеленело, и Северусу пришлось быстро и бережно заставить того нагнуться к ведру у изголовья кровати.
В очередной раз вывернувшись наизнанку, Гарри сначала ничего не чувствовал — внутри давно поселилась пустота, и теперь он просто устало, изможденно и вслепую искал стакан воды. Северус попытался уложить его обратно, но внезапно проснувшаяся злость заставила вывернуться.
— Гарри, — мягко шептал Северус, поглаживая покрытую страшными, напоминавшими следы плети шрамами спину. — Гарри, успокойся. Ты не должен двигаться, тебе от этого еще хуже… Оставь ты эти очки. Гарри!
Надвигалось утро, изморозь на окне начала подтаивать и в комнате стало теплее. Ухватившись за деревянную спинку кровати, Гарри подтянулся, сел и попробовал выпутаться из перепутанных одеял. Он ухватился за единственную оставшуюся ему спасительную соломинку — собственный гнев, позволил злости вырваться наружу. Ни о чем не думая, Гарри выхватил из кучи бинтов и пластырей на столе ножницы.
— Гарри, нет!
Но рука дернулась вперед, ножницы впились в руку Северуса, и на одеяло брызнула кровь.
— Боже, Северус! Нет, нет… Прости! — ярость смело смесью удивления и стыда. — Я… я не хотел!
А кровь все текла, и Северус прижал к ране взятый с ночного столика платок. Во рту у Гарри было сладко и липко, как бывает, когда объешься мороженым, но Северус просто притянул его к себе.
Сегодня, завтра, когда-нибудь — не имело больше никакого значения, оставалось только вчера да еще эта самая минута, и хотя ни один из них не произнес вслух, их будущее должно было засохнуть, как яблоня с поврежденными корнями. Стать хрупким, безжизненным и пустым, а потом оно сгниет, и все, что между ними было, превратится в цемент, в который переложили песка, и рухнет им на головы, не выдержав собственной тяжести. Северус знал о своей власти — пользуясь ею, он заставил Гарри снова лечь, вытянулся рядом, прошептал на ухо:
— Ш-ш-ш… Все пройдет. Боль пройдет, все будет хорошо.
Но оба знали, что на самом деле скоро появится тот тип с косой, чтобы срубить засохшие яблони, уничтожить прогнившие изнутри машины для убийства.
Напряжение все текло между ними, и Северус прижал Гарри к себе как можно ближе, кожа к коже. Со временем они стали почти неотличимы друг от друга: черные, безжизненные пряди, бледные лица, и все равно Северус сохранил в памяти — в бесконечном архиве воспоминаний за номером тридцать шесть с половиной — молодое, полное жизни лицо Гарри.
Северус взял Гарри за руку и повернулся, укрывая его собой.
— Раз-два-три-четыре-пять,
Надо лиске в лес бежать…
Надо лиске в лес бежать.
Ищет тень в лесу густом,
Заметает след хвостом.
Раз-два-три-четыре-пять,
Лиска в лес бежит опять.
Промелькнул зеленый свет,
Раз-два-три — и лиски нет.
Северус легко гладил обнаженную спину Гарри и шептал прямо в ухо старую-престарую детскую песенку, пытаясь хоть как-то отвлечь от раздирающей все тело боли. Лицо Гарри снова позеленело, и Северусу пришлось быстро и бережно заставить того нагнуться к ведру у изголовья кровати.
В очередной раз вывернувшись наизнанку, Гарри сначала ничего не чувствовал — внутри давно поселилась пустота, и теперь он просто устало, изможденно и вслепую искал стакан воды. Северус попытался уложить его обратно, но внезапно проснувшаяся злость заставила вывернуться.
— Гарри, — мягко шептал Северус, поглаживая покрытую страшными, напоминавшими следы плети шрамами спину. — Гарри, успокойся. Ты не должен двигаться, тебе от этого еще хуже… Оставь ты эти очки. Гарри!
Надвигалось утро, изморозь на окне начала подтаивать и в комнате стало теплее. Ухватившись за деревянную спинку кровати, Гарри подтянулся, сел и попробовал выпутаться из перепутанных одеял. Он ухватился за единственную оставшуюся ему спасительную соломинку — собственный гнев, позволил злости вырваться наружу. Ни о чем не думая, Гарри выхватил из кучи бинтов и пластырей на столе ножницы.
— Гарри, нет!
Но рука дернулась вперед, ножницы впились в руку Северуса, и на одеяло брызнула кровь.
— Боже, Северус! Нет, нет… Прости! — ярость смело смесью удивления и стыда. — Я… я не хотел!
А кровь все текла, и Северус прижал к ране взятый с ночного столика платок. Во рту у Гарри было сладко и липко, как бывает, когда объешься мороженым, но Северус просто притянул его к себе.
Сегодня, завтра, когда-нибудь — не имело больше никакого значения, оставалось только вчера да еще эта самая минута, и хотя ни один из них не произнес вслух, их будущее должно было засохнуть, как яблоня с поврежденными корнями. Стать хрупким, безжизненным и пустым, а потом оно сгниет, и все, что между ними было, превратится в цемент, в который переложили песка, и рухнет им на головы, не выдержав собственной тяжести. Северус знал о своей власти — пользуясь ею, он заставил Гарри снова лечь, вытянулся рядом, прошептал на ухо:
— Ш-ш-ш… Все пройдет. Боль пройдет, все будет хорошо.
Но оба знали, что на самом деле скоро появится тот тип с косой, чтобы срубить засохшие яблони, уничтожить прогнившие изнутри машины для убийства.
Напряжение все текло между ними, и Северус прижал Гарри к себе как можно ближе, кожа к коже. Со временем они стали почти неотличимы друг от друга: черные, безжизненные пряди, бледные лица, и все равно Северус сохранил в памяти — в бесконечном архиве воспоминаний за номером тридцать шесть с половиной — молодое, полное жизни лицо Гарри.
Северус взял Гарри за руку и повернулся, укрывая его собой.
— Раз-два-три-четыре-пять,
Надо лиске в лес бежать…
