В конце июля и в августе 1969 года произошли восемь весьма загадочных убийств. Они были совершены со зверской жестокостью, только вот дикие звери не пользуются ножами и пистолетами, а после убийства не оставляют посланий, неровно выведенных кровью жертв…
Добавить в моё избранное
432 мин, 40 сек 15199
Какое-то время я действительно верил, что меня не волнует все то, что я упустил. Но, возвращаясь к реальности, осознавал, что ни разу не целовался с девочкой. Я оказался в реформатории еще до того, как достиг половой зрелости. Обычно я дрочил или трахал какого-нибудь местного петуха — лишь такой оргазм был мне знаком. Я никогда не представлял, как кончаю; у меня не было секса с девушкой, поэтому все мои сексуальные фантазии заканчивались мастурбацией. Вместе с тем я чувствовал дикое возбуждение не только во время чьих-нибудь рассказов или своих фантазий. Несколько раз сексуальное желание доводило меня до неприятностей. Тюремный психиатр сказал, что у меня склонность к гомосексуализму. Так что меня считали своего рода ненормальным. Но, послушайте, я занимался сексом так, как меня научили. Я никогда не питал уважения к «общим» пассивным гомикам, не уважаю их и сейчас.
О принуждении к анальным и оральным гомосексуальным актам в тюрьмах и исправительных заведениях ходит множество историй. Кое-что на самом деле происходит — я имею в виду настоящее изнасилование. У меня у самого рыльце в пушку, и мне до сих пор стыдно, что меня поймали на этом. Чаще всего секс имеет место по взаимному согласию, но если тебя застукают, то этот случай заносится в твое личное дело и остается с тобой до конца жизни. Я потерял возможность условно-досрочного освобождения из-за того, что связался с одним петухом. Меня обвинили в том, что я держал бритву у горла парнишки, пока трахал его. Но на самом-то деле пацан был тайным гомиком и хотел, чтобы ему засадили, а я не возражал. Мы договорились, что, если нас поймают, он может сказать, что это я его принудил. Нас застали. В итоге меня не только записали в гомосексуалисты, но и «пришили» склонность к агрессивному поведению. Тот пацан прекрасно знал, что я его не заставлял, и я это знал, но у меня уже была соответствующая репутация, к тому же задолго до этого происшествия я действительно угрожал бритвой другому малому. Если на человека все время что-то навешивают, то вскоре он перестает сопротивляться и становится тем, каким его изображают, обвиняя во всех смертных грехах. Всегда так происходит: за свою жизнь я в этом убедился. Это закономерно.«Да пошли они все. Раз они думают обо мне именно так и я должен нести этот крест, мне нечего терять, если я буду таким, каким они меня представляют».
Обвиненный в угоне машины, обычный молодой парень, у которого, как правило, есть семья, дом, школа, работа, чаще всего получает условно-досрочное освобождение через год-полтора. Я же провел три года и два месяца в четырех местах лишения свободы: в государственной исправительной школе для мальчиков в Вашингтоне, округ Колумбия, в лагере «Природный мост», в федеральной исправительной школе в Питсбурге, штат Вирджиния, и в федеральной исправительной школе в Чилликоте, штат Огайо. И похоже, ничему хорошему эти заведения меня не научили, только плохому. Моими героями были не кинозвезды или знаменитые спортсмены, а ребята, на счету которых были самые громкие ограбления банков, умевшие при этом скрыться. Я восхищался бандами Аль Капоне и Микки Коэна и всеми гангстерами, бросавшими вызов системе, по милости которой я сидел взаперти.
В Чилликоте я познакомился с Фрэнком Костелло*. Когда я шел рядом с ним или садился за один стол в столовой, то, наверное, ощущал то же самое, что обычный честный юнец почувствовал бы, окажись рядом с Джо Димаджио или Микки Мэнтлом**, то есть восхищение, граничившее с обожанием. Для меня Костелло был примером во всем, поступал он правильно или нет. Однажды утром мы завтракали за одним столом. Костелло читал газету, но тут к нему подошел какой-то новенький охранник и попытался было отобрать газету со словами: «Будешь читать в своей камере или в библиотеке». Костелло убрал руку охранника со своей газеты и ответил: «Сынок, когда я дома, я обычно читаю газету за завтраком. На какое-то время правительство сделало это место моим домом. Тебя здесь поставили смотреть, чтобы я никуда не делся, а не говорить мне, где и когда я должен читать». Охранник секунду поколебался, потом, окинув взглядом столовую, отошел от нашего стола и начал отчитывать за какую-то провинность парня помоложе. Любой, не будь он Костелло, загремел бы в карцер, поговорив с охранником в таком тоне. Да, я восхищался Фрэнком Костелло, ловил каждое его слово и верил всему, что он говорил.
В мае 1954 года меня наконец-то досрочно освободили. Мне было девятнадцать, и впервые за последние семь лет я находился на улице вполне легально.
По условиям досрочного освобождения я должен был вернуться в Макмичен и жить с тетей и дядей, заботившимися обо мне, пока мать сидела в тюрьме. Я просто обожал их за то, что они дали мне шанс выбраться из колонии. Это их стараниями, а не маминой заботой я вообще мог выйти на волю.
Сомневаюсь, что обычный человек поймет нахлынувшее на меня ощущение свободы. Просто не верилось, что со мной случилось что-то хорошее.
О принуждении к анальным и оральным гомосексуальным актам в тюрьмах и исправительных заведениях ходит множество историй. Кое-что на самом деле происходит — я имею в виду настоящее изнасилование. У меня у самого рыльце в пушку, и мне до сих пор стыдно, что меня поймали на этом. Чаще всего секс имеет место по взаимному согласию, но если тебя застукают, то этот случай заносится в твое личное дело и остается с тобой до конца жизни. Я потерял возможность условно-досрочного освобождения из-за того, что связался с одним петухом. Меня обвинили в том, что я держал бритву у горла парнишки, пока трахал его. Но на самом-то деле пацан был тайным гомиком и хотел, чтобы ему засадили, а я не возражал. Мы договорились, что, если нас поймают, он может сказать, что это я его принудил. Нас застали. В итоге меня не только записали в гомосексуалисты, но и «пришили» склонность к агрессивному поведению. Тот пацан прекрасно знал, что я его не заставлял, и я это знал, но у меня уже была соответствующая репутация, к тому же задолго до этого происшествия я действительно угрожал бритвой другому малому. Если на человека все время что-то навешивают, то вскоре он перестает сопротивляться и становится тем, каким его изображают, обвиняя во всех смертных грехах. Всегда так происходит: за свою жизнь я в этом убедился. Это закономерно.«Да пошли они все. Раз они думают обо мне именно так и я должен нести этот крест, мне нечего терять, если я буду таким, каким они меня представляют».
Обвиненный в угоне машины, обычный молодой парень, у которого, как правило, есть семья, дом, школа, работа, чаще всего получает условно-досрочное освобождение через год-полтора. Я же провел три года и два месяца в четырех местах лишения свободы: в государственной исправительной школе для мальчиков в Вашингтоне, округ Колумбия, в лагере «Природный мост», в федеральной исправительной школе в Питсбурге, штат Вирджиния, и в федеральной исправительной школе в Чилликоте, штат Огайо. И похоже, ничему хорошему эти заведения меня не научили, только плохому. Моими героями были не кинозвезды или знаменитые спортсмены, а ребята, на счету которых были самые громкие ограбления банков, умевшие при этом скрыться. Я восхищался бандами Аль Капоне и Микки Коэна и всеми гангстерами, бросавшими вызов системе, по милости которой я сидел взаперти.
В Чилликоте я познакомился с Фрэнком Костелло*. Когда я шел рядом с ним или садился за один стол в столовой, то, наверное, ощущал то же самое, что обычный честный юнец почувствовал бы, окажись рядом с Джо Димаджио или Микки Мэнтлом**, то есть восхищение, граничившее с обожанием. Для меня Костелло был примером во всем, поступал он правильно или нет. Однажды утром мы завтракали за одним столом. Костелло читал газету, но тут к нему подошел какой-то новенький охранник и попытался было отобрать газету со словами: «Будешь читать в своей камере или в библиотеке». Костелло убрал руку охранника со своей газеты и ответил: «Сынок, когда я дома, я обычно читаю газету за завтраком. На какое-то время правительство сделало это место моим домом. Тебя здесь поставили смотреть, чтобы я никуда не делся, а не говорить мне, где и когда я должен читать». Охранник секунду поколебался, потом, окинув взглядом столовую, отошел от нашего стола и начал отчитывать за какую-то провинность парня помоложе. Любой, не будь он Костелло, загремел бы в карцер, поговорив с охранником в таком тоне. Да, я восхищался Фрэнком Костелло, ловил каждое его слово и верил всему, что он говорил.
В мае 1954 года меня наконец-то досрочно освободили. Мне было девятнадцать, и впервые за последние семь лет я находился на улице вполне легально.
По условиям досрочного освобождения я должен был вернуться в Макмичен и жить с тетей и дядей, заботившимися обо мне, пока мать сидела в тюрьме. Я просто обожал их за то, что они дали мне шанс выбраться из колонии. Это их стараниями, а не маминой заботой я вообще мог выйти на волю.
Сомневаюсь, что обычный человек поймет нахлынувшее на меня ощущение свободы. Просто не верилось, что со мной случилось что-то хорошее.
Страница 22 из 110
