В конце июля и в августе 1969 года произошли восемь весьма загадочных убийств. Они были совершены со зверской жестокостью, только вот дикие звери не пользуются ножами и пистолетами, а после убийства не оставляют посланий, неровно выведенных кровью жертв…
Добавить в моё избранное
432 мин, 40 сек 15231
Большинство из стремящихся быть ближе к природе отличались честностью, и их слово было так же надежно, как любой юридически оформленный договор. Встречались среди них художники, которым нравилось рисовать в свое удовольствие на лоне природы и в полном душевном спокойствии. Другие искали угол, где можно было без помех исповедовать какую-нибудь религию, не одобрявшуюся в традиционном обществе. Всякого рода коммуны и оккультные группы были обычным явлением для здешних холмов и пляжей. Но среди них попадались и те, кто лишь выдавал себя за художников или искателей веры, используя уединенные места для выращивания конопли или изготовления галлюциногенов.
Время, проведенное в этих трех и других похожих городках по пути в Сиэтл, стало для меня настоящим откровением: я испытал еще больше новых ощущений, чем за первые дни после выхода на свободу и знакомства с Хэйт-Эшбери. Мы с Мэри подвезли уйму народа, часто ели с другими людьми, выкурили немало косяков с выращенной в окрестностях травой, поели грибов, несколько раз закидывались таблетками и не забывали про секс. Я впервые узнал, что такое жизнь в коммуне, причем в большинстве случаев она вовсе не сводилась к сексуальным оргиям или диктату одного человека, пытавшегося склонить к своим убеждениям всех и каждого. Обычно коммуны представляли собой группу людей, которые хотели жить в гармонии и по своим правилам. Я не отрицаю — коммуны, где совместный и групповой секс цвели буйным цветом, тоже попадались. Там я и узнал, как это приятно — отделать сразу нескольких цыпочек.
Мы добирались до Сиэтла почти две недели, причем на своей машине, когда в обычных условиях на эту дорогу уходит меньше двадцати часов езды. Каждая преодоленная миля, каждое новое лицо, разговор или какое-то происшествие, случавшееся по дороге, раскрывали мне мир, словно созданный для меня. Годы в тюрьме подготовили мое сознание к восприятию того, что теперешняя молодежь хотела получить от жизни. Время, что я посвятил саморазвитию на Макниле, позволяло мне налаживать прекрасные отношения со всеми этими искателями, порвавшими с традиционными учениями, господствовавшими в обществе. Сказать по правде, я чувствовал, что пошел дальше по сравнению с кем-то из тех, кто продолжал экспериментировать и искать. Единственный раз в жизни я не чувствовал горькой обиды на годы, которые мне пришлось провести в тюрьме: отношения со многими моими отцами и братьями в тюрьме подготовили меня именно к такому миру, где я теперь жил. У меня были ответы на все сложные вопросы, я мог дать объяснение всем разочарованиям, с которыми сталкивались подростки, убегавшие из дома. В большинстве случаев можно было просто сказать: «Будь собой, люби себя, но освободись от своего эго. Не позволяй себе зависеть от материального мира вещей. Все хорошо, что тебе приятно и приносит удовлетворение. Живи сегодняшним днем, забудь день вчерашний и не думай слишком много о будущем. Любовь открыта всем, разделить ее может каждый».
Моя философия не была надуманной, я жил, руководствуясь именно такими принципами, и с ними соглашались практически все мои собеседники. Казалось, все, что я говорил, поражало окружавших меня людей. То, что я сидел в тюрьме или едва мог написать свое имя, не имело значения. Важно было лишь то, что я был способен примирить моих слушателей с самими собой. Моя музыка, мои слова повлияли на множество людей. Так или иначе, но сам факт, что эти люди что-то для себя искали и слушали, отражал пороки их родителей и правящей власти. И хотя с той поры прошло много лет, я не вижу, чтобы положение вещей изменилось в лучшую сторону.
Приехав в Сиэтл, первым делом я позвонил не какому-нибудь старому корешу, а одному адвокату, который серьезно помог мне в Макниле. Для человека, имевшего в тюрьме вес, он вел себя необычно: не строил из себя Господа Бога и всегда относился ко мне как равному. Вот я и подумал, почему бы не поблагодарить его за интерес ко мне и поддержку. Вдобавок, наверное, я очень хотел покрасоваться, если учесть, что последние несколько дней с нами ехала еще парочка девушек. Окажись мой знакомый адвокат любителем вечеринок, я был бы только «за», попытай он удачи с моими новыми подружками. Но выяснилось, что он не собирался приглашать меня к себе домой, а завел пластинку насчет выпить вместе кофе. Когда он поднял трубку, я сказал: «Мистер Адаме, это Чарли, Чарли Мэнсон, помните меня?» Короткая пауза, после которой я услышал:«О, да, как поживаешь, Чарли? И где ты сейчас?» Я сказал ему, что я в Сиэтле и хотел бы зайти и повидаться с ним. Поколебавшись, он ответил:«Слушай, Чарли, я собираюсь уходить, так почему бы нам не встретиться с тобой в городе, скажем, на междугородной автобусной станции через полчаса?» Он зашел на автостанцию — эдакий мистер Чистюля в рубашке и при галстуке. Ничем не отличаясь от заправских хиппи, мы с девушками заставили его отступить на шаг-другой. Было забавно наблюдать, что этому человеку явно не по себе, хотя при наших прошлых встречах он всегда выглядел уравновешенным и уверенным.
Время, проведенное в этих трех и других похожих городках по пути в Сиэтл, стало для меня настоящим откровением: я испытал еще больше новых ощущений, чем за первые дни после выхода на свободу и знакомства с Хэйт-Эшбери. Мы с Мэри подвезли уйму народа, часто ели с другими людьми, выкурили немало косяков с выращенной в окрестностях травой, поели грибов, несколько раз закидывались таблетками и не забывали про секс. Я впервые узнал, что такое жизнь в коммуне, причем в большинстве случаев она вовсе не сводилась к сексуальным оргиям или диктату одного человека, пытавшегося склонить к своим убеждениям всех и каждого. Обычно коммуны представляли собой группу людей, которые хотели жить в гармонии и по своим правилам. Я не отрицаю — коммуны, где совместный и групповой секс цвели буйным цветом, тоже попадались. Там я и узнал, как это приятно — отделать сразу нескольких цыпочек.
Мы добирались до Сиэтла почти две недели, причем на своей машине, когда в обычных условиях на эту дорогу уходит меньше двадцати часов езды. Каждая преодоленная миля, каждое новое лицо, разговор или какое-то происшествие, случавшееся по дороге, раскрывали мне мир, словно созданный для меня. Годы в тюрьме подготовили мое сознание к восприятию того, что теперешняя молодежь хотела получить от жизни. Время, что я посвятил саморазвитию на Макниле, позволяло мне налаживать прекрасные отношения со всеми этими искателями, порвавшими с традиционными учениями, господствовавшими в обществе. Сказать по правде, я чувствовал, что пошел дальше по сравнению с кем-то из тех, кто продолжал экспериментировать и искать. Единственный раз в жизни я не чувствовал горькой обиды на годы, которые мне пришлось провести в тюрьме: отношения со многими моими отцами и братьями в тюрьме подготовили меня именно к такому миру, где я теперь жил. У меня были ответы на все сложные вопросы, я мог дать объяснение всем разочарованиям, с которыми сталкивались подростки, убегавшие из дома. В большинстве случаев можно было просто сказать: «Будь собой, люби себя, но освободись от своего эго. Не позволяй себе зависеть от материального мира вещей. Все хорошо, что тебе приятно и приносит удовлетворение. Живи сегодняшним днем, забудь день вчерашний и не думай слишком много о будущем. Любовь открыта всем, разделить ее может каждый».
Моя философия не была надуманной, я жил, руководствуясь именно такими принципами, и с ними соглашались практически все мои собеседники. Казалось, все, что я говорил, поражало окружавших меня людей. То, что я сидел в тюрьме или едва мог написать свое имя, не имело значения. Важно было лишь то, что я был способен примирить моих слушателей с самими собой. Моя музыка, мои слова повлияли на множество людей. Так или иначе, но сам факт, что эти люди что-то для себя искали и слушали, отражал пороки их родителей и правящей власти. И хотя с той поры прошло много лет, я не вижу, чтобы положение вещей изменилось в лучшую сторону.
Приехав в Сиэтл, первым делом я позвонил не какому-нибудь старому корешу, а одному адвокату, который серьезно помог мне в Макниле. Для человека, имевшего в тюрьме вес, он вел себя необычно: не строил из себя Господа Бога и всегда относился ко мне как равному. Вот я и подумал, почему бы не поблагодарить его за интерес ко мне и поддержку. Вдобавок, наверное, я очень хотел покрасоваться, если учесть, что последние несколько дней с нами ехала еще парочка девушек. Окажись мой знакомый адвокат любителем вечеринок, я был бы только «за», попытай он удачи с моими новыми подружками. Но выяснилось, что он не собирался приглашать меня к себе домой, а завел пластинку насчет выпить вместе кофе. Когда он поднял трубку, я сказал: «Мистер Адаме, это Чарли, Чарли Мэнсон, помните меня?» Короткая пауза, после которой я услышал:«О, да, как поживаешь, Чарли? И где ты сейчас?» Я сказал ему, что я в Сиэтле и хотел бы зайти и повидаться с ним. Поколебавшись, он ответил:«Слушай, Чарли, я собираюсь уходить, так почему бы нам не встретиться с тобой в городе, скажем, на междугородной автобусной станции через полчаса?» Он зашел на автостанцию — эдакий мистер Чистюля в рубашке и при галстуке. Ничем не отличаясь от заправских хиппи, мы с девушками заставили его отступить на шаг-другой. Было забавно наблюдать, что этому человеку явно не по себе, хотя при наших прошлых встречах он всегда выглядел уравновешенным и уверенным.
Страница 48 из 110
