Этот вопрос следует разделить на две части. Что чувствует человек, приговоренный к смерти, при долгом ожидании. Что чувствует человек непосредственно перед казнью.
Добавить в моё избранное
21 мин, 5 сек 6848
И не только ему — то у одного, то у другого смертника время от времени наступает период разговорчивости, а собеседника нет. На прогулку их не водят, в баню — поодиночке. Круглые сутки — четыре стены и тишина. И думы. Ясно, что тому же Косте очень трудно избавиться от каждодневных расчетов, когда же именно его убьют. Верховный суд приговор оставил в силе, первая» помиловка«в Президиум Верховного Совета России — отказ. Теперь у Иванова последняя надежда — на самого Громыко.»
— Дело у меня глухое, — часто говорит Костя, — Убьют. И правильно сделают. — И немного помолчав: — Интересно, до лета меня не убьют? Я помню день, когда его привезли к нам сразу после ареста. Прочитал протокол задержания — мерзкая история, дикая. Иванов — лицо без определенных занятий, без определенного места жительства, пьяница и браконьер — уложил дуплетом рыбинспектора. Там и штраф-то грозил всего ничего, и свидетелей было полно, и рыбинспектор спокойный мужик был — с какой стати хватать ружье и убивать?
В камере страх вползал в Иванова постепенно. После приговора облсуда он еще хорохорился, доводил контролеров (тюремная должность) до белого каления и при моем появлении демонстративно зевал. Определение Верховного суда, казалось, тоже его не очень встревожило. А вот время — недели, месяцы, год в одиночке — дело свое сделало. Не знаю, может быть, а чтение тут повлияло, и ваши с ним разговоры — другой человек ждал сейчас решения, жить ему или не жить. Однажды он мне сказал; — Вы не смейтесь, я только здесь, в тюрьме, человеком стал. Вся жизнь — одна сплошная пьянка. Я ведь только здесь целый год и трезвый! Первые книги в тюрьме прочитал. Если не убьют — в зоне будут вкалывать по-черному, каждый месяц — перевод семье убитого. Господи, как я буду вкалывать, как пахать! За Ивановым пришли осенью, когда он читал «Судьбу человека».
А как приходят за осужденными? По свидетельству Жака Росси, в СССР в 1920-1950-е годы на расстрел уводили всегда ночью (возможно, сейчас эта практика изменилась, но официальных сведений об этом нет). Тех, кому смертный приговор заменили заключением, вызывают днем.
В ряде стран Карибского бассейна осужденному объявляют в четверг, что его казнь состоится в ближайший вторник. «Решение объявляется без всякого предупреждения, между часом и четырьмя часами дня. Осужденные в камерах смертников каждый четверг находятся в состоянии ужаса, со страхом ожидая услышать скрип двери, которая открывается только тогда, когда приходят огласить приказ о приведении смертного приговора в исполнение. Тюремный служащий, которому поручена эта миссия, прохаживается перед камерами охваченных страхом людей, затем внезапно останавливается перед камерой жертвы, прокашливается и зачитывает приказ».
В штате Флорида (США) осужденному называют точную дату исполнения приговора за 4 недели до казни. С этого момента осужденного переводят в специальную камеру рядом с камерой казней. За 4 дня до казни за ним устанавливают ежесуточное наблюдение.
«Попробуйте на минуту перенестись в положение осужденного, — пишет русский юрист начала XX века Н. С. Таганцев, — когда приговор утвержден, когда просьба о помиловании не принята, когда нет более выхода, когда человек считает дни, часы и, наконец, минуты, которые осталось жить ему, здоровому человеку, и по истечении которых прекратится его жизнь по воле непреклонного закона… В эту минуту человек действительно переносит такие страдания, которые заставляют забыть о его преступлении».
Проиллюстрирую это конкретным свидетельством человека, сидевшего в 1919 году при большевиках в харьковской тюрьме: «… В ночной тиши, прорезываемой звуками канонады под городом и отдельными револьверными выстрелами на дворе тюрьмы, в мерзком закоулке, где падает один убитый за другим, — в ночной тиши двухтысячное население тюрьмы мечется в страшном ожидании. Раскроются двери коридора, прозвучат тяжелые шаги, удар прикладов в пол, звон замка. Кто-то светит фонарем и корявым пальцем ищет в списке фамилию. И люди, лежащие на койках, бьются в судорожном припадке, охватившем мозги сердце:» Не меня ли?«Затем фамилия названа. У остальных отливает медленно от сердца, оно стучит ровнее:» Не меня, не сейчас!
Конечно, так бывает не всегда. Например, Лоуэлл Ли Эндрюз (его история описана в главе «Знаменитые убийцы»), сидя в тюрьме в ожидании повешения, любил хорошо поесть. Он заказывал себе разнообразную вкусную еду — от клубничного торта до жареного поросенка. Кроме того, он постоянно читал книги — у него в камере постоянно находилось по 15-20 книг, от откровенной макулатуры до поэзии Уитмена, Фроста, Эмили Дикинсон и Огдена Нэша. И на казнь он шел довольно спокойно, без внешних признаков волнения. Подобные случаи есть и в далекой истории. Например, Томас Мор, бывший лорд-канцлер Англии, по дороге на казнь отпускал различные шутки. Бесстрастным и непринужденным был Филипп Орлеанский-Эгалите, когда его приговорили к гильотинированию.
— Дело у меня глухое, — часто говорит Костя, — Убьют. И правильно сделают. — И немного помолчав: — Интересно, до лета меня не убьют? Я помню день, когда его привезли к нам сразу после ареста. Прочитал протокол задержания — мерзкая история, дикая. Иванов — лицо без определенных занятий, без определенного места жительства, пьяница и браконьер — уложил дуплетом рыбинспектора. Там и штраф-то грозил всего ничего, и свидетелей было полно, и рыбинспектор спокойный мужик был — с какой стати хватать ружье и убивать?
В камере страх вползал в Иванова постепенно. После приговора облсуда он еще хорохорился, доводил контролеров (тюремная должность) до белого каления и при моем появлении демонстративно зевал. Определение Верховного суда, казалось, тоже его не очень встревожило. А вот время — недели, месяцы, год в одиночке — дело свое сделало. Не знаю, может быть, а чтение тут повлияло, и ваши с ним разговоры — другой человек ждал сейчас решения, жить ему или не жить. Однажды он мне сказал; — Вы не смейтесь, я только здесь, в тюрьме, человеком стал. Вся жизнь — одна сплошная пьянка. Я ведь только здесь целый год и трезвый! Первые книги в тюрьме прочитал. Если не убьют — в зоне будут вкалывать по-черному, каждый месяц — перевод семье убитого. Господи, как я буду вкалывать, как пахать! За Ивановым пришли осенью, когда он читал «Судьбу человека».
А как приходят за осужденными? По свидетельству Жака Росси, в СССР в 1920-1950-е годы на расстрел уводили всегда ночью (возможно, сейчас эта практика изменилась, но официальных сведений об этом нет). Тех, кому смертный приговор заменили заключением, вызывают днем.
В ряде стран Карибского бассейна осужденному объявляют в четверг, что его казнь состоится в ближайший вторник. «Решение объявляется без всякого предупреждения, между часом и четырьмя часами дня. Осужденные в камерах смертников каждый четверг находятся в состоянии ужаса, со страхом ожидая услышать скрип двери, которая открывается только тогда, когда приходят огласить приказ о приведении смертного приговора в исполнение. Тюремный служащий, которому поручена эта миссия, прохаживается перед камерами охваченных страхом людей, затем внезапно останавливается перед камерой жертвы, прокашливается и зачитывает приказ».
В штате Флорида (США) осужденному называют точную дату исполнения приговора за 4 недели до казни. С этого момента осужденного переводят в специальную камеру рядом с камерой казней. За 4 дня до казни за ним устанавливают ежесуточное наблюдение.
«Попробуйте на минуту перенестись в положение осужденного, — пишет русский юрист начала XX века Н. С. Таганцев, — когда приговор утвержден, когда просьба о помиловании не принята, когда нет более выхода, когда человек считает дни, часы и, наконец, минуты, которые осталось жить ему, здоровому человеку, и по истечении которых прекратится его жизнь по воле непреклонного закона… В эту минуту человек действительно переносит такие страдания, которые заставляют забыть о его преступлении».
Проиллюстрирую это конкретным свидетельством человека, сидевшего в 1919 году при большевиках в харьковской тюрьме: «… В ночной тиши, прорезываемой звуками канонады под городом и отдельными револьверными выстрелами на дворе тюрьмы, в мерзком закоулке, где падает один убитый за другим, — в ночной тиши двухтысячное население тюрьмы мечется в страшном ожидании. Раскроются двери коридора, прозвучат тяжелые шаги, удар прикладов в пол, звон замка. Кто-то светит фонарем и корявым пальцем ищет в списке фамилию. И люди, лежащие на койках, бьются в судорожном припадке, охватившем мозги сердце:» Не меня ли?«Затем фамилия названа. У остальных отливает медленно от сердца, оно стучит ровнее:» Не меня, не сейчас!
Конечно, так бывает не всегда. Например, Лоуэлл Ли Эндрюз (его история описана в главе «Знаменитые убийцы»), сидя в тюрьме в ожидании повешения, любил хорошо поесть. Он заказывал себе разнообразную вкусную еду — от клубничного торта до жареного поросенка. Кроме того, он постоянно читал книги — у него в камере постоянно находилось по 15-20 книг, от откровенной макулатуры до поэзии Уитмена, Фроста, Эмили Дикинсон и Огдена Нэша. И на казнь он шел довольно спокойно, без внешних признаков волнения. Подобные случаи есть и в далекой истории. Например, Томас Мор, бывший лорд-канцлер Англии, по дороге на казнь отпускал различные шутки. Бесстрастным и непринужденным был Филипп Орлеанский-Эгалите, когда его приговорили к гильотинированию.
Страница 3 из 6
