В начале лета 1762 г. в Санкт-Петербурге появились два беглых крепостных мужика — Ермолай Ильин и Савелий Мартынов — поставившие перед собой цель практически невыполнимую: они вознамерились принести Государыне Императрице Екатерине Алексеевне жалобу на свою хозяйку, крупную помещицу Дарью Николаевну Салтыкову.
Добавить в моё избранное
44 мин, 21 сек 14385
Между тем, санкции на пытку следователи не имели. Но для того, чтобы не снижать степень психологического давления на подозреваемую, Степан Волков решился на довольно жестокую мистификацию: 4 марта 1764 г. Дарья Салтыкова под строгим воинским караулом была доставлена в особняк московского полицеймейстера, куда также был привезен палач и чиновники розыскной части. Подозреваемой сообщили, что она «доставлена на пытку». Однако, в тот день пытали вовсе не ее, а некоего разбойника, вина которого не вызывала сомнений. Салтыкова присутствовала при пытке от начала до конца; жестокость экзекуции д. б. напугать Салтыкову и сломить ее упорство. Однако, чужие страдания не произвели на Дарью Николаевну особенного впечатления и после окончания «допроса с пристрастием», свидетелем которого она явилась, подозреваемая повторила в лицо Волкову, что «вины за собой не знает и оговаривать себя на будет».Т. о. надежды следователя запугать Салтыкову и тем добиться признания вины успехом не увенчались.
Подобное бесстрашие Дарьи Николавены, скорее всего, имело под собой отнюдь не нравственную силу, а банальную осведомленность о полномочиях следствия. Во всяком случае, такое предположение представляется наиболее достоверным; как показал дальнейший ход событий, Салтыкова имела в полицейской среде хороших друзей, всегда готовых явиться ей на помощь.
Однако, Степан Волков не угомонился. Коллежский советник еще раз написал в Петербург, рассчитывая получить санкцию на «допрос с пристрастием». Следователя нетрудно понять: признание подозреваемой рассматривалось как ценнейшая улика, а теория доказательств в рамках тогдашнего права находилась в зачаточном состоянии. Волков хотел получить из столицы официальное разрешение на возможность не только запугивать пыткой, но и осуществить таковую на практике.
Но 17 мая 1764 г. 6-й Департамент Правительствующего Сената направил в Москву предписание прекратить грозить Салтыковой и проходящим по ее делу свидетелям пыткой: «Ея Императорского величества Указом повелено не чинить ни ее (дворовым) людям, ни ей пыток». Следователю пришлось смириться и более вопрос о допустимости пытки в расследовании по делу Салтыковой не поднимался.
В запасе у Волкова оставался, впрочем, еще один весьма действенный инструмент дознания: повальный обыск. Этому следственному приему (довольно распространенному в ту пору) можно поставить в соответствие современные зачистки, не так давно регулярно проводившиеся в Чечне. На практике повальный обыск проводился так: крупная полицейская команда (ей в усиление могли придаваться солдаты гарнизона) блокировала населенный пункт либо городской квартал, причем внутрь оцепления можно было проникнуть извне, а вот выйти — нет (отсюда поговорка: вход рубль, выход — два). Полицейская бригада допрашивала поголовно всех, попавших в оцепление, и если требовалось, проводила обыски любых помещений безо всяких дополнительных санкций. «Повальные обыски» растягивались на несколько дней и порой сопровождались индивидуальным допросом сотен людей, причем лица, ожидавшие допроса и те, кто его прошел, содержались под стражей порознь. Эффективность подобного способа дознания не следует недооценивать; этот прием успешно применялся в борьбе с крупными бандами разбойников, опиравшимися на пособников, легально проживавших в городах и селах. Важен был и психологический эффект: обыватели видели многочисленную вооруженную стражу и невольно проникались сознанием серьезности намерений властей, причем боязнь оговора со стороны соседей обычно подталкивала даже самых робких свидетелей к даче откровенных и развернутых показаний. Демонстративная активность сыска и страх быть обвиненным в недонесении развязывали языки лучше любого посула.
В первой декаде июня 1764 г. одновременные повальные обыски были проведены как в Москве, в квартале, где находился дом Дарьи Салтыковой, так и в подмосковном селе Троицком, куда, якобы, помещица отсылала свою провинившуюся дворню.
В Москве, на Сретенке, обыском руководил сам Степан Волков. О масштабе проведенного мероприятия можно судить уже по тому, что одних только допрошенных оказалось более 130 человек! Значительная часть допрошенных сообщила точные даты совершенных Салтыковой убийств и даже назвала фамилии погибших. В числе преступлений, о которых рассказали жители соседних домов и священники Введенской церкви и церкви Иоанна Белоградского (обе располагались в непосредственной близости от дома Салтыковой), в частности, значились:
— убийство посредством продолжительных побоев 12-летней дворовой девочки (предположительно Прасковьи Никитиной);
— убийство в результате длительного истязания 19-летней Феклы Герасимовой (тело которой было официально передано 1-й полицейской команде, где погибшую видели священники);
— содержание в кандалах и колодах крепостных людей (об этом сообщили независимо друг от друга четыре человека, проживавшие по соседству с домом Дарьи Салтыковой);
— длительное содержание босоногих крепостных в зимнее время на снегу (показания об этом дали девять свидетелей);
— продолжительные телесные наказания дворни, в ходе которых Салтыкова лично командовала изтязателям «бей больше!» (пятеро свидетелей).
Подобное бесстрашие Дарьи Николавены, скорее всего, имело под собой отнюдь не нравственную силу, а банальную осведомленность о полномочиях следствия. Во всяком случае, такое предположение представляется наиболее достоверным; как показал дальнейший ход событий, Салтыкова имела в полицейской среде хороших друзей, всегда готовых явиться ей на помощь.
Однако, Степан Волков не угомонился. Коллежский советник еще раз написал в Петербург, рассчитывая получить санкцию на «допрос с пристрастием». Следователя нетрудно понять: признание подозреваемой рассматривалось как ценнейшая улика, а теория доказательств в рамках тогдашнего права находилась в зачаточном состоянии. Волков хотел получить из столицы официальное разрешение на возможность не только запугивать пыткой, но и осуществить таковую на практике.
Но 17 мая 1764 г. 6-й Департамент Правительствующего Сената направил в Москву предписание прекратить грозить Салтыковой и проходящим по ее делу свидетелям пыткой: «Ея Императорского величества Указом повелено не чинить ни ее (дворовым) людям, ни ей пыток». Следователю пришлось смириться и более вопрос о допустимости пытки в расследовании по делу Салтыковой не поднимался.
В запасе у Волкова оставался, впрочем, еще один весьма действенный инструмент дознания: повальный обыск. Этому следственному приему (довольно распространенному в ту пору) можно поставить в соответствие современные зачистки, не так давно регулярно проводившиеся в Чечне. На практике повальный обыск проводился так: крупная полицейская команда (ей в усиление могли придаваться солдаты гарнизона) блокировала населенный пункт либо городской квартал, причем внутрь оцепления можно было проникнуть извне, а вот выйти — нет (отсюда поговорка: вход рубль, выход — два). Полицейская бригада допрашивала поголовно всех, попавших в оцепление, и если требовалось, проводила обыски любых помещений безо всяких дополнительных санкций. «Повальные обыски» растягивались на несколько дней и порой сопровождались индивидуальным допросом сотен людей, причем лица, ожидавшие допроса и те, кто его прошел, содержались под стражей порознь. Эффективность подобного способа дознания не следует недооценивать; этот прием успешно применялся в борьбе с крупными бандами разбойников, опиравшимися на пособников, легально проживавших в городах и селах. Важен был и психологический эффект: обыватели видели многочисленную вооруженную стражу и невольно проникались сознанием серьезности намерений властей, причем боязнь оговора со стороны соседей обычно подталкивала даже самых робких свидетелей к даче откровенных и развернутых показаний. Демонстративная активность сыска и страх быть обвиненным в недонесении развязывали языки лучше любого посула.
В первой декаде июня 1764 г. одновременные повальные обыски были проведены как в Москве, в квартале, где находился дом Дарьи Салтыковой, так и в подмосковном селе Троицком, куда, якобы, помещица отсылала свою провинившуюся дворню.
В Москве, на Сретенке, обыском руководил сам Степан Волков. О масштабе проведенного мероприятия можно судить уже по тому, что одних только допрошенных оказалось более 130 человек! Значительная часть допрошенных сообщила точные даты совершенных Салтыковой убийств и даже назвала фамилии погибших. В числе преступлений, о которых рассказали жители соседних домов и священники Введенской церкви и церкви Иоанна Белоградского (обе располагались в непосредственной близости от дома Салтыковой), в частности, значились:
— убийство посредством продолжительных побоев 12-летней дворовой девочки (предположительно Прасковьи Никитиной);
— убийство в результате длительного истязания 19-летней Феклы Герасимовой (тело которой было официально передано 1-й полицейской команде, где погибшую видели священники);
— содержание в кандалах и колодах крепостных людей (об этом сообщили независимо друг от друга четыре человека, проживавшие по соседству с домом Дарьи Салтыковой);
— длительное содержание босоногих крепостных в зимнее время на снегу (показания об этом дали девять свидетелей);
— продолжительные телесные наказания дворни, в ходе которых Салтыкова лично командовала изтязателям «бей больше!» (пятеро свидетелей).
Страница 4 из 14
