Волчий хутор

Жаба, хотя был из сельских местных, как впрочем, не все прибившиеся здесь предатели Родины к этой Белорусской деревне, но он никогда не вдавался из-за своего скудоумия мышления и невежества в местные сельские легенды и страхи. Ему был крайне далек старинный фольклор своих односельчан. Он не знал сейчас, по чьей земле ступала его в сапоге полицая нога. И он старался незаметно смыться по пролеску в еще стоявшей утренней темноте краем болота. В обход склона горы, на которой стояла деревня. Прийти с другой стороны села, прямо в комендатуру. Как раз под утро и с рассветом. Было четыре утра. И светало медленно и довольно долго. И пользуясь этим, Жаба решил обойти быстро, почти бегом пологую склонами гору. Чтобы оказаться сразу прямиком в комендатуре с доносом на Всеволода. Он, пригибаясь, почти ползком, двинул вприпрыжку к лесу, а волчица смотрела, как замелькали в темноте его сапоги. и, оставив отца с сыном, бросилась вдогонку за Жабой. Она, наконец-то определилась, кто ей, сегодня, станет утренней пищей. Она сегодня выбрала себе цель. Жаба зря побежал, как раз это его поспешное в темноте раннего утра бегство и привлекло ее внимание. К тому же, она поняла, в какую сторону эта мразь понеслась. Жаба понесся как раз в сторону Волчьего хутора. Трех очень старых заброшенных бревенчатых домов сложенных из уже почерневших от долгого времени бревен. С невысокой плетеной из прутьев оградой. И стоящих посреди болотной топи, глубоко в лесу из сосен и берез. Туда путь любому, кто близко подходил к краю болота был заказан. Еще никто не возвращался живым с тех болот. Либо тонул, либо его участь была стать пищей серой болотной волчице. В этом месте не жил никто. Не было ни зверей, ни птиц. Только вороны жили наверху стоящих в черной топи болот. Громко каркая на всю округу. Этот хутор был давно пустым и заброшенным. Так казалось непосвященному. Он стоял в глубине самого леса. По сторонам его были практически непроходимые болота, уходящие глубоко, даже в сам лес. Там много было буреломов из поваленных сосенок и березняка. И места те считались дикими и страшными для самих недалеко живущих от этого хутора селян. Туда никто совершенно, и давно уже не ходил. Считая эти районы колдовскими. Ими даже пугали сельских детей. Всякими живущими в тех районах лешими и ведьмами. Особенно волками. И видимо, неспроста. Вот и сейчас по следам Жабы крадучись мчалась большая настоящая серая волчица. Ее освещала яркая в небе утреннем Луна. Желтым своим светом, освещая и сам лес, который становился все гуще и непроходимей. Жаба уже и не замечал торопясь, что бежал по болотной мутной воде, шлепая своими сапогами. Он несся по окраине болот, мелькая между березняком и сосенками, огибая селение. Зря полицай Жаба рассчитывал проскочить этот непроходимый лесной район. Он затормозил его продвижение. Жаба стал вязнуть ногами в топи среди деревьев, почти у самого берега болота. Высокая трава путалась вокруг его солдатских сапог. И по черной полицая шинели с белой повязкой на рукаве «На службе у Вермахта», хлестали густые лесные кусты болотных высоких растений. Жаба знал, что здесь не водились даже партизаны. Они обосновались, где-то в лесу на противоположной стороне деревни, но не здесь. Это место было гиблым. И даже их не могло быть здесь. Но, его это не волновало. Главное он был в безопасности. И, мог, добежать до самой комендатуры, не боясь, быть пойманным как предатель. Жаба был из местных. И был законченной сволочью, почти с рождения. С самого детства, он отличался своей распущенностью и жестокостью. Жаба был еще лишен любого вида совести и как таковой чести. Это была, просто, типичная мразь, которой было полно везде. И путь его был, если бы не война, только в тюрьму. Он был еще и вором и спекулянтом. Как его в свое время не замело районное ОГПУ, тоже не ясно. Проглядели. Когда началась война, он сумел схорониться от призыва. И вот теперь, продал Родину за немецкий аусвайс и немецкие марки. И был готов, ухлопать собственную мать за эти марки или кого угодно еще, если оберполковник Гюнтер Когель прикажет. Гюнтер Когель был командиром стоящего вместе с танковой дивизией СС майора Зигфрида Вальтера, своего моторизированного пехотного полка, как раз в Снежнице. Так величали заполненную танками и пехотой немцев белорусскую оккупированную уже второй военный год деревню. Благо мать Ерофея Лесюка, так звали по жизни и по документам Жабу, не дожила до того момента когда ее родной сынок выкормыш, станет предателем своего народа и Родины. Она умерла еще до начала войны. И была похоронена на деревенском кладбище. У Жабы были и сотоварищи теперь по оружию. Полицаи Хлыст, Дрыка и Прыщ. Такие же под стать Жабе мрази и недобитки и предатели Родины. У каждого из них была своя судьба. Один свалил с Советской Армии при окружении. И шлялся по лесам, пока не вырулил к Снежнице. И прижился, здесь познакомившись с Жабой. Звали его Егор Мирошников по документам, а теперь Хлыст. Хлыст был главным в их отряде деревенских полицаев. И подчинялся местной, теперь военной комендатуре и самому оберполковнику Гюнтеру Когелю.