Дети Акульего бога

Она, разумеется, спрашивала об этом каждую встречную акулу, но акулы народ скрытный, и ни акула-молот, ни рифовая акула, ни серо-голубая акула мако, ни тигровая акула не дали ей и намека на то, где искать ее отца. Скаты и рыбы-пилы были разговорчивее, но красавцы скаты глупые, как пробка, а слушать рыбу-пилу всегда рискованно — зная о своем уродстве, она наболтает что угодно, чтобы показаться хотя бы умной. Что до трески, она плавает огромными стаями и косяками, в которых все рыбы мыслят как одна, и если задашь вопрос одной рыбе, то получишь ответ — правильный или нет — от тысячи, десятков тысяч, сотен тысяч. Кокинью это обескуражило.

Так что она плыла и плыла, день за днем — немного усталая, чуть-чуть соскучившаяся по людям, сильно повзрослевшая, но полная решимости не поворачивать назад, пока не найдет Акульего бога и не выпытает у него правду. Кто ты такой, если моя мать приняла тебя на предложенных тобой условиях? Как ты сам мог вынести то, что видел ее — да и нас, своих детей, — всего раз в год? Неужели боги так представляют себе любовь?

Как-то ночью, когда вода сделалась теплой, спокойной и шелковой, Кокинья качалась на волнах, видя во сне свою лагуну, и проснулась, только мягко ткнувшись в то, что показалось ей берегом острова. Его темная громада возвышалась над ней, заслоняя луну и половину звезд, но она не видела даже очертаний деревьев, не слышала птиц и не чуяла растений. Зато то, что она почуяла, разбудило ее окончательно — она нырнула на глубину боком, как испуганный краб. Она чуяла наполовину запах рыбы: холодный, мокрый и соленый, но было в нем и что-то змеиное — тоже холодное, хотя и сухое, а исходил он от острова — полно, да остров ли это? — посреди моря. Этот запах был ей незнаком, но в то же время ей казалось, что где-то она его уже встречала.

Кокинья отплыла в полосу лунного света, что ее немного успокоило, и начала осторожно плыть вокруг острова — и тут он пошевелился. Глаза, большие и светло-желтые, как огни маяка, медленно повернулись, не теряя ее из виду, а огромное, бесформенное туловище стало вовсе не похоже на остров: чудовище поднялось на дыбы, показав передние лапы с когтями невероятной величины. Между ними виднелись две лунно-белые клешни, способные оторвать голову даже кашалоту. Рычание чудовища было слишком низким, чтобы Кокинья могла разобрать слова, но оно явственно донеслось до нее по воде.

И тогда она поняла, кто это, и понадеялась, что голос ее долетит до ушей этого существа, где бы они ни находились. Она крикнула:

—  О великий Пайки, я Кокинья. Я очень маленькая и никому не желаю вреда. Скажи, пожалуйста, где мне найти моего отца, Акульего бога?

И тут глаза-фонари испугали ее не на шутку — все они обратились на нее, но ни головы, ни лица за ними не было. Она поняла, что глаза находятся на длинных, как кнуты, стебельках, а ромбическая голова Пайки укрыта под пунцовым панцирем, усеянным десятками мелких, острых шипов. Кокинья испуганно застыла, а Пайки заговорил с ней из воды, и она почувствовала его слова даже кожей:

—  Не двигайся, дитя мое, чтобы я видел тебя и не перекусил надвое по ошибке. А то со мной такое бывает.

В ту минуту Кокинья, которая уже проплыла пол-океана, подумала, что, возможно, теперь никогда уже не сдвинется с места.

Она долго ждала, когда громадная тварь заговорит снова, но была совсем не готова к следующим словам Пайки.

—  Я мог бы показать тебе дорогу к отцу — мог бы даже доставить тебя к нему, — но не стану этого делать. Ты еще не готова.

Когда Кокинья пришла в себя от его слов, она закричала:

—  Не готова? Ты кто такой вообще, чтобы говорить, что я не готова видеть своего собственного отца?

В этом ее выпаде Мирали и Киауэ сразу бы узнали Кокинью, которая атаковала все, чего боялась.

—  Ты еще не готова услышать то, что твой отец может тебе сказать, — отвечал голос в море. — Останься со мной ненадолго, дочь Акульего бога. Я не такой, как твой отец, но, может быть, как учитель я лучше, чем он. — Когда Кокинья заколебалась и ясно было, что она склонна отказаться, Пайки продолжал: — Дитя мое, тебе больше некуда плыть, только домой, — и думаю, к этому ты тоже еще не готова. Залезай ко мне на спину, и поплыли вместе.

Даже Кокинья поняла, что это приказ.

Когда она проделала долгий и трудный путь от когтя Пайки вверх по его ноге на гору плеча, к глубокой впадине в твердом панцире, которая была словно специально создана для испуганной наездницы, он отвез ее на остров (на этот раз островок был настоящим, хоть и значительно меньше, чем родной атолл Кокиньи) с яркими птицами, цветами и фруктами. Когда птичий щебет ненадолго прерывался, ей было слышно, как в глубине острова ласково журчит ручеек, а с пальм, растущих вдоль пляжа, время от времени падают кокосовые орехи. Это был одинокий остров, совершенно необитаемый, но очень красивый.

Там Пайки оставил ее, сказав на прощание только: «Отдыхай».