Берег войны; былой форпост, — но сооружение на века, на страх пришельцам, идущим от воды, — дот, и подле него — артиллерийская площадка. Густой орешник и высокая трава на ближних полянах, влажный ветерок, перебирающий лепестками множества скромных северных цветов, кустики зреющей брусники, чистые ручейки, стекающие с обрывов к океану…
Добавить в моё избранное
2 мин, 8 сек 654
И только одно живое движение на залитом солнечными лучами пустынном бреге: мальчик с японским мечом ryugunto. В двуручном захвате, в протягивающем ударе по тени врага — восемьдесят пять сантиметров золочённой молнии и танец, посвящённый победе. Пот струится по его смуглой спине, струится всем телом, и там, где твердь — тоже… Мальчик гол; риск быть обнаруженным — в возбуждении от этого, оттого даже, что будто издалека, сверху видит этот бой и балет, он потрясает железом, — никогда впредь не вояка, не победитель — в будущем. Он поднимает его всё выше и выше — к небу, и колет им солнце.
Всякое оружие — продолжение руки и обратная связь: улёгшись на тёплый бетон, он заканчивает представление под крики чаек.
Ryugunto… И потом, годы спустя, чувствуя кожей силу корабельных орудий, поглаживая ждущий своего часа «Макаров», нажимая кнопки выкидных ножей, он ощущал потаённый эротизм угрозы и вызова, прямоту и натурализм убиения…
— Ты снова за меня решил мою судьбу, — в злобе и отчаянии кричит он черноморским косогорам, цветными пятнами калейдоскопа проносящимся мимо; сочные краски осенних покрывал природы — она всего лишь декорация к его перемещениям внутри себя.
Словно издалека, невидимый, но осязаемый всем телом, всей растерзанной душою, — кто-то, устоявшийся в нём, мстительный и жестокий, отвечает ему:
— И теперь, теперь — убил!
К молу, на котором, поглядывая на купающихся курортниц, одиноко и величаво стоит боец, подплывает девушка в резиновой шапочке, из-под которой льются по воде её русалочьи хвостики. На плаву она пытается удержать соскальзывающий с груди лиф; наблюдателю видны её белые груди в преломлении воды и света.
— Вам помочь? — спрашивает он, присев на корточки у края бетонной стенки, поросшей мхом и ракушками.
— Вот, возьмите, — она становится на нижние ступеньки, и, держась одной рукой за леер, протягивает ему купальную принадлежность. — Может, наладите застёжку?
Стекая струйками, наяда поднимается над ним из изумрудной волны, — он помог ей, протянув руки:
— Сдаётся мне… ваша застёжка лопнула, не в силах сдерживать…
Он останавливает в себе эту пошлую «упругую силу красоты», чуть не сорвавшуюся с языка… и говорит то важное, что так часто приходит ему в голову:
— Я уезжаю вечером, багажным вагоном; если ты…
— У нас ещё уйма времени, — перебивает купальщица, — подожди, я возьму сумку.
— Какой большой пистолет! я не про твой, я про служебный! — неловко, на свою беду, шутит она немного позже, когда на свинцовом от краёв и фиолетовом к эмпиреям небе появились южные звёзды, а сверкающий огнями берег, провожающий их, исчез из виду — ненужный ей теперь, как и весь остальной мир…
— Осторожно, это не игрушка. — Кривится мальчик.
Становится совсем темно и через открытый дверной проём входит в них космос. Обнажённые, они стоят в тамбуре, стоят, пока в стуке колёс не появляется новый звук — звяканье самурайской стали.
Всякое оружие — продолжение руки и обратная связь: улёгшись на тёплый бетон, он заканчивает представление под крики чаек.
Ryugunto… И потом, годы спустя, чувствуя кожей силу корабельных орудий, поглаживая ждущий своего часа «Макаров», нажимая кнопки выкидных ножей, он ощущал потаённый эротизм угрозы и вызова, прямоту и натурализм убиения…
— Ты снова за меня решил мою судьбу, — в злобе и отчаянии кричит он черноморским косогорам, цветными пятнами калейдоскопа проносящимся мимо; сочные краски осенних покрывал природы — она всего лишь декорация к его перемещениям внутри себя.
Словно издалека, невидимый, но осязаемый всем телом, всей растерзанной душою, — кто-то, устоявшийся в нём, мстительный и жестокий, отвечает ему:
— И теперь, теперь — убил!
К молу, на котором, поглядывая на купающихся курортниц, одиноко и величаво стоит боец, подплывает девушка в резиновой шапочке, из-под которой льются по воде её русалочьи хвостики. На плаву она пытается удержать соскальзывающий с груди лиф; наблюдателю видны её белые груди в преломлении воды и света.
— Вам помочь? — спрашивает он, присев на корточки у края бетонной стенки, поросшей мхом и ракушками.
— Вот, возьмите, — она становится на нижние ступеньки, и, держась одной рукой за леер, протягивает ему купальную принадлежность. — Может, наладите застёжку?
Стекая струйками, наяда поднимается над ним из изумрудной волны, — он помог ей, протянув руки:
— Сдаётся мне… ваша застёжка лопнула, не в силах сдерживать…
Он останавливает в себе эту пошлую «упругую силу красоты», чуть не сорвавшуюся с языка… и говорит то важное, что так часто приходит ему в голову:
— Я уезжаю вечером, багажным вагоном; если ты…
— У нас ещё уйма времени, — перебивает купальщица, — подожди, я возьму сумку.
— Какой большой пистолет! я не про твой, я про служебный! — неловко, на свою беду, шутит она немного позже, когда на свинцовом от краёв и фиолетовом к эмпиреям небе появились южные звёзды, а сверкающий огнями берег, провожающий их, исчез из виду — ненужный ей теперь, как и весь остальной мир…
— Осторожно, это не игрушка. — Кривится мальчик.
Становится совсем темно и через открытый дверной проём входит в них космос. Обнажённые, они стоят в тамбуре, стоят, пока в стуке колёс не появляется новый звук — звяканье самурайской стали.
