Приманка

— Жентельмен! Когда мы поженимся?! Отвечай!

— Поверь Жизель, я ничего к тебе не чувствую — Жентельмен искренне приложил руку к ширинке и согнутый, под моральным давлением в вопросительный знак, побрел прочь. Его черная тень на жёлтой стене так же понуро склонив голову пошла в другую сторону.

Жизель стояла на ковре опавших листьев под изломанными, как молнии, ветками голых деревьев, прижав к груди букет анемонов и еле слышно лепетала в догонку уходящему жениху слова любви. Слезы, полные косметики, катились по её щекам. Свадебное кружевное платье и светлые прямые волосы трепетали на ветру, как белый флаг.

— Товарищ постовой, который час?

— Два часа ночи, гражданка.

— Не весело, наверное, стоять на перекрестке и спать хочется?

— Это вы точно заметили.

— А вы подите поспите в свою будку, я за вас постою.

На перекрестке дорог вместо серого форменного обелиска стояла фарфоровая белая фигурка. Как мыши в темноте сновали туда сюда редкие машины. Серебристый лимузин, подмигнув ей фарами, остановился.

— Вы не меня ждёте?

— Нет, я стою на посту, регулирую движение — ответила Жизель лимузину.

— Форма у вас странная. Больше похожа на свадебное платье.

— Это форма для женщин. Вообще-то, я была раньше балериной — она грациозно крутанулась на одной ножке.

— Если у вас есть жених, измените ему со мной.

Идея, лечь под лимузин, показалась надтреснутой Жизели соблазнительной; Я еще так молода! Но Жентельмен, он раскается когда узнает! — и она бросилась в обътья лимузина. Но форменный обелиск встал между ними:

— Гражданочка! Я не для этого доверил вам свой пост. А вас гражданин, попрошу проследовать за мной.

— Какой я тебе гражданин. Я — иномарка.

Луна, набравшая полную силу, висела над головой Жизели, как проклятье. Ветер вздувал парусом её белое платье. Жизель остановилась на границе узкого переулка, в глубине которого, как путеводная звезда, горело окно. Гибкая стремительная мелодия скрипки вилась оттуда, бросая притягательные кольца вокруг стройного стана Жизели. И она полетела в легком танце на пленительный звук, сжимая в руке взгруснувшие анемоны. А за жёлтой занавеской горящего окна сидела на деревянной табуретке грузная старуха с каменным лицом. Горбатый желтовато-бледный скрипач в чёрном фраке, то согнувшись, играл старухе в самое ухо, то отходил от неё в другую сторону комнаты. У скрипaча были горящие, как фосфор в темноте, глаза, длинный острый, как клинок нос с чуткими ноздрями. Темные сальные волосы падали на вспотевшее лицо. Он играл, словно пытался разбудить старуху, но она сидела, как истукан. Скрипач бросил скрипку на стол и вытер пот со лба.

— Марта! Где обещанная девушка?! Твое колдовство потеряло силу!

Старуха стремительно встала, невидящий взгляд стал осмысленным.

— Браво маэстро! — послышалось с улицы и букет смятых анемонов влетел в окно. Скрипач снял фрак вместе с горбом, расправил плечи, сбрызнулся одеколоном, надел белую рубашку, расшитую золотом шёлковую жилетку, подпоясал голубые джинсы ковбойским ремнем, собрал волосы в элегентный хвостик и шепнув старухе: Сгинь пошел открывать дверь.

— Я подумала — тот, кто так страстно играет в ночи, наверное, очень одинок.

— О, да! От меня сбежала невеста.

— Какое совпадение!

Жизель огляделась: огромная комната с высокими потолками, паутина, черные щели в полу, облупленная краска — все это напоминало запущенный концертный зал. Из этого, если постараться, можно сделать уютное гнездышко — подумала она.

— Вы, люди искусства, такие непрактичные. Играете в оркестре?

— Да, иногда я скрипач, иногда дерижер. Выпейте это — он протянул ей бокал с кроваво-красной жидкостью.

— Что это?

— Кровавая Мери.

Жизель отпила глоток. Красная капля скатилась с подбородка на грудь.

— Я так волнуюсь.

— Белое с красным — красивое сочетание.

— Кровавая Мери — она отпила еще глоток. — Почему не кровавая Жизель?

— Это можно устроить, кстати, приятно познакомиться. — он приглашающе улыбнулся.

Комната раздвинулась, как занавес и пылающий во мраке бездонный мир предстал перед ней. Тысячи проворных гимнастов летали над пламенем на золотых канатах, лазали по тонким лестницам, прыгали с трапеции на трапецию. Все было связано и зыбко, как паутина.

— Разве они никогда не устают? — спросила Жизель.

— Кто устает, тот падает вниз.

— Не упасть вниз — единственное о чём можно тут думать.

— Я помогаю тем, кто перестает думать раньше, чем устанет.

Сознание разгоралось в ней, как нежно-алый рассвет свoзь густо падающий снег. Уже зима — Жизель сидела на скамейке в глубине парка гладя холеной ручкой полу свoей дымчато-розовой песцовой шубки. На ногах у неё были мягкие серые ботики, отороченные горностаем.