Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8390
Едва заметные штрихи нитей, которыми когда-то были зашиты края раны, были похожи на случайные кошачьи царапины.
Я смотрела на шрамы и не знала, как реагировать. Сейчас я вспомнила, что Рома никогда не снимал браслеты; по крайней мере, при мне. А я не замечала этого, ни разу не задалась вопросом, не прячет ли он там что-то, о чем боится говорить. Или не хочет…
Мысль, что во всем виноват именно он, появилась в голове как-то сама собой. Никто не звал ее, не открывал ей двери и не мостил логические ступеньки. Она оказалась из числа тех навязчивых мыслей, которые заявляются без надобности и топчутся в голове с целью что-нибудь спровоцировать. Я старалась не развивать её, но осознание, что всё именно так и есть, строилось помимо моей воли.
— Момент, когда плач совсем исчез, я пропустил. Сначала я решил, что меня очень сильно ударили по рукам и снова дернулся. Боль еще не пришла, но я почувствовал… — он сжал кулаки. — моя кровь заполняла мои ладони, бежала, как теплая вода из крана. Только густая и липкая. Я чувствовал, как она капает на джинсы, заливает пол… Пустой звук. Больше всего меня поразило не странный свет в помещении, не фантомный детский плач и даже не то, что я решительно не мог разглядеть лиц окружающих. Меня поразил звук капающей крови. Он был таким простым и незначащим, как капли дождя. Только подумай: то, что находится внутри тебя, то, что гоняет по венам твое сердце, благодаря чему ты живешь, твоя кровь… И издает звук, который ты слышал тысячу раз. И ничего в ней нет особенного, как только она оказывается у твоих ног. И это бессмысленное капанье объясняет всю ничтожность нашей жизни. Человек прекращает свое существование, умирает и… ничего не случается. Мир не рушится. Время бежит дальше, даже не заметив потери. Просто с дерева сорвался листок, один-единственный, и таких еще тысячи. Ты когда-нибудь придавала значение осеннему листу? И я нет. А ведь он родился, вырос, состарился и умер. Совсем как человек.
Я уже не пытался освободиться, просто сидел, слушал свою капающую кровь и чувствовал, как мозг разрывается от неразрешимых противоречий. Я не мог поверить в собственное существование. Мне казалось, что всю жизнь я был чьей-то выдумкой, фантомом, который возомнил себя человеком.
В какой-то момент я отключился из-за потери крови. Уплыл таким легким облаком.
Потом была психушка. Уж не знаю, благодаря кому, но догадываюсь. Какое-то время я не мог даже вспомнить своего имени и на каком языке говорю. Я обнаружил бинты на руках, попытался вспомнить, откуда они могли взяться. Я не очень хорошо соображал, а мягкие стены окончательно выбили меня из колеи. Я занервничал, вырвал капельницу из вены и решил встать. Я зря это сделал, но просто сидеть и чего-то ждать не мог просто физически. Организм не ожидал такого порыва, голова закружилась, я схватился за штатив, обвешанный пакетами с водой. Разумеется, он меня не выдержал, я упал, наделал шума, на который прискакал здоровенный детина и попытался меня обезвредить. Я не сопротивлялся, только осоловело пялился на него, все еще не понимая смысла происходящего. Он заговорил со мной, но я не понимал ни слова, словно родной язык стал для меня чужим. Знаешь это чувство, когда пытаешься вспомнить слово, и оно вроде вертится на языке и кажется что вот-вот назовешь его, но никак не удается? Вот тогда я испытывал то же самое. Через полминуты санитар понял, в чем дело, и попытался заговорить со мной как с аборигеном: ткнул себя в грудь и сказал «Миша», потом в меня — «Рома». Это чуть прояснило ситуацию: я начал вспоминать свою прошлую жизнь в размытых акварельных образах, которые никак не воспринимал, но речь ко мне вернулась, хотя названия некоторых вещей я забыл напрочь. Врачи решили, что я сделался дебилом из-за асфиксии мозга — потеря крови и алкоголь тому поспособствовали. Поначалу я и был безмозглым… ну, то есть, не узнавал людей, не помнил названий предметов, произношение слов. Когда пришла мама, она присела на корточки рядом с моей кроватью — меня опять утыкали капельницами и запретили вставать. Голова просто раскалывалась от звенящей боли, которая поселилась за моим лбом, и при каждом звуке там словно начинал раскачиваться маятник, мутивший картинку перед глазами. Сознание опять билось в панической полуотключке, мне казалось, что я попал в ад, и не знаю, за что. Я ужасно злился от того, что мама сидит в такой неудобной позе, хотя в углу была эта штуковина, на которую садятся. Хотел сказать ей, чтобы она взяла её, а не висела на краю койки, как будто я смертельно больной и вот-вот испущу дух, но никак не мог вспомнить, как называется эта чертова штука. В конце концов она поняла, что я хочу и мне стало намного легче. Такой бред… но тогда мне казалось, что все правильно и логично. Мама сказала, что меня нашли в какой-то непроходимой подворотне, совершенно пьяного и с порезанными руками пару дней назад. Мой мозг записывал всё это на пленку и откладывал до лучших времен.
Я смотрела на шрамы и не знала, как реагировать. Сейчас я вспомнила, что Рома никогда не снимал браслеты; по крайней мере, при мне. А я не замечала этого, ни разу не задалась вопросом, не прячет ли он там что-то, о чем боится говорить. Или не хочет…
Мысль, что во всем виноват именно он, появилась в голове как-то сама собой. Никто не звал ее, не открывал ей двери и не мостил логические ступеньки. Она оказалась из числа тех навязчивых мыслей, которые заявляются без надобности и топчутся в голове с целью что-нибудь спровоцировать. Я старалась не развивать её, но осознание, что всё именно так и есть, строилось помимо моей воли.
— Момент, когда плач совсем исчез, я пропустил. Сначала я решил, что меня очень сильно ударили по рукам и снова дернулся. Боль еще не пришла, но я почувствовал… — он сжал кулаки. — моя кровь заполняла мои ладони, бежала, как теплая вода из крана. Только густая и липкая. Я чувствовал, как она капает на джинсы, заливает пол… Пустой звук. Больше всего меня поразило не странный свет в помещении, не фантомный детский плач и даже не то, что я решительно не мог разглядеть лиц окружающих. Меня поразил звук капающей крови. Он был таким простым и незначащим, как капли дождя. Только подумай: то, что находится внутри тебя, то, что гоняет по венам твое сердце, благодаря чему ты живешь, твоя кровь… И издает звук, который ты слышал тысячу раз. И ничего в ней нет особенного, как только она оказывается у твоих ног. И это бессмысленное капанье объясняет всю ничтожность нашей жизни. Человек прекращает свое существование, умирает и… ничего не случается. Мир не рушится. Время бежит дальше, даже не заметив потери. Просто с дерева сорвался листок, один-единственный, и таких еще тысячи. Ты когда-нибудь придавала значение осеннему листу? И я нет. А ведь он родился, вырос, состарился и умер. Совсем как человек.
Я уже не пытался освободиться, просто сидел, слушал свою капающую кровь и чувствовал, как мозг разрывается от неразрешимых противоречий. Я не мог поверить в собственное существование. Мне казалось, что всю жизнь я был чьей-то выдумкой, фантомом, который возомнил себя человеком.
В какой-то момент я отключился из-за потери крови. Уплыл таким легким облаком.
Потом была психушка. Уж не знаю, благодаря кому, но догадываюсь. Какое-то время я не мог даже вспомнить своего имени и на каком языке говорю. Я обнаружил бинты на руках, попытался вспомнить, откуда они могли взяться. Я не очень хорошо соображал, а мягкие стены окончательно выбили меня из колеи. Я занервничал, вырвал капельницу из вены и решил встать. Я зря это сделал, но просто сидеть и чего-то ждать не мог просто физически. Организм не ожидал такого порыва, голова закружилась, я схватился за штатив, обвешанный пакетами с водой. Разумеется, он меня не выдержал, я упал, наделал шума, на который прискакал здоровенный детина и попытался меня обезвредить. Я не сопротивлялся, только осоловело пялился на него, все еще не понимая смысла происходящего. Он заговорил со мной, но я не понимал ни слова, словно родной язык стал для меня чужим. Знаешь это чувство, когда пытаешься вспомнить слово, и оно вроде вертится на языке и кажется что вот-вот назовешь его, но никак не удается? Вот тогда я испытывал то же самое. Через полминуты санитар понял, в чем дело, и попытался заговорить со мной как с аборигеном: ткнул себя в грудь и сказал «Миша», потом в меня — «Рома». Это чуть прояснило ситуацию: я начал вспоминать свою прошлую жизнь в размытых акварельных образах, которые никак не воспринимал, но речь ко мне вернулась, хотя названия некоторых вещей я забыл напрочь. Врачи решили, что я сделался дебилом из-за асфиксии мозга — потеря крови и алкоголь тому поспособствовали. Поначалу я и был безмозглым… ну, то есть, не узнавал людей, не помнил названий предметов, произношение слов. Когда пришла мама, она присела на корточки рядом с моей кроватью — меня опять утыкали капельницами и запретили вставать. Голова просто раскалывалась от звенящей боли, которая поселилась за моим лбом, и при каждом звуке там словно начинал раскачиваться маятник, мутивший картинку перед глазами. Сознание опять билось в панической полуотключке, мне казалось, что я попал в ад, и не знаю, за что. Я ужасно злился от того, что мама сидит в такой неудобной позе, хотя в углу была эта штуковина, на которую садятся. Хотел сказать ей, чтобы она взяла её, а не висела на краю койки, как будто я смертельно больной и вот-вот испущу дух, но никак не мог вспомнить, как называется эта чертова штука. В конце концов она поняла, что я хочу и мне стало намного легче. Такой бред… но тогда мне казалось, что все правильно и логично. Мама сказала, что меня нашли в какой-то непроходимой подворотне, совершенно пьяного и с порезанными руками пару дней назад. Мой мозг записывал всё это на пленку и откладывал до лучших времен.
Страница 43 из 61
