Я лег спать, не гася света. Я оказался один во всем доме и оставил не выключенным свет от страха. Я боялся темноты, хоть и любил ночь. Страшился одиночества, хоть и предпочитал уединение.
Добавить в моё избранное
6 мин, 44 сек 3522
В кромешной темноте я схватил первое, что подвернулось под руку (это был стул), и, не прекращая дико орать, ринулся со своим орудием в прихожую. Ничего уже не соображая от страха, я стал яростно махать перед собой стулом, поражая невидимого противника и прорываясь к двери. Я слышал глухие удары стула о какие-то возникающие на пути препятствия, слышал как валится что-то или кто-то вокруг меня от моих сокрушительных ударов, и от сознания своей силы мало-помалу успокаивался.
Невидимые враги не помешали мне добраться до входной двери на первом этаже, отпереть ее и выскочить на улицу. Здесь я быстро отбросил стул и что было мочи помчался прочь от страшно дома. Ноги меня слушались превосходно и я несся, как спортсмен на беговой дорожке. Перешагнув через недавний ужас после встречи с потусторонними силами, я понял, что могу теперь всё! Не было сейчас для меня никакой преграды. Увидев на пустой, темной улице фигуру одинокого прохожего, я мигом догнал его и, побуждаемый каким-то звериным, первобытным азартом разрушения и убийства, принялся его бить.
Избив прохожего, я помчался дальше, ощущая в себе дикую, всесокрушающую силу вырвавшегося из клетки молодого животного. Всю жизнь свободу мою сковывала одежда и я торопливо принялся сбрасывать её со своего тела. Оставшись нагим, я издал торжествующий клич и помчался дальше по улице. Я знал, что мне теперь было нужно. Я искал женщину, и вот она появилась на моём пути, неся в руках, засученных до локтей, корзину со свежевыстиранным бельем. Я набросился на нее, как изголодавшийся волк на добычу, ударом ноги ловко вышиб из рук корзину, повалил женщину на землю и навалился сверху, разрывая в клочья ее одежду. Я целовал её, мотающую головой, в губы, мял в пальцах крупные соски грудей и раздвигал ноги, между которыми соблазнительно чернел пучок тёмных волос. Справившись с её руками и ногами, подавив сопротивление прачки, начал грубо насиловать, глубоко, с наслаждением окуная член в её любовное лоно.
Одной женщины мне показалось мало, к тому же я жаждал теперь девушку, а не женщину. Бесплодно проплутав по ночным улицам, решительно приблизился к какому-то дому. Как это ни странно, я легко проник в него через раскрытое окно мезонина; забежал в одну комнату — никого, в другую — та же история. Только в спальне увидел спящую в кровати девочку примерно одного возраста с убитой приёмной дочерью кладбищенского смотрителя Глорией. Не раздумывая, я сдёрнул с неё одеяло, сорвал бельё… Приглядевшись, понял, что это и в самом деле дочь смотрителя, чудом спасшаяся от смерти. Неожиданно в спальне появился сам смотритель. В одной руке он держал окровавленный топор, в другой — висящую на куске колючей проволоки… мою собственную отрубленную голову!
Я ужаснулся и, оставив бедную девочку в покое, ощупал свою голову. Убедившись, что она на месте, я истерически крикнул смотрителю, что в его руке не моя голова. Но голова, которую держал смотритель, рассмеялась, брызгая слюной, тут же на лету превращавшейся в капельки крови, выскользнула из проволочной петли и покатилась, как мяч, по полу. Я снова в ужасе схватился руками за голову, и тут маленькая Глория вырвала у смотрителя топор и занесла его надо мной.
В тот же миг я каким-то фантастическим образом очутился на помосте в центре средневековой городской площади, забитой народом. Склонившись перед гильотиной я клал на нее голову, а Глория и смотритель кладбища готовились привести гильотину в действие.
Невозможно передать словами весь ужас, который обуял меня в ту самую минуту, когда острый, как бритва, нож гильотины бесшумно упал на мою шею. Я ждал удара каждой клеткой своего тела. Шея же стала до такой степени чувствительной, что, возможно, сама собой отделилась бы от туловища, как хвост у ящерицы, проведи по ней кто-нибудь хотя бы простой соломинкой.
Гильотина опустилась, я весь внутренне сжался, а потом вдруг в самый момент удара расслабился, как будто отпустил стрельнувшую в воздухе пружину.
Но смерти, как ни странно, не последовало. Шея ли сделалась как ватная, нож ли гильотины, но желаемого отделения головы от туловища не произошло и Глория со смотрителем начали поднимать и настраивать нож гильотины для второго удара…
Невидимые враги не помешали мне добраться до входной двери на первом этаже, отпереть ее и выскочить на улицу. Здесь я быстро отбросил стул и что было мочи помчался прочь от страшно дома. Ноги меня слушались превосходно и я несся, как спортсмен на беговой дорожке. Перешагнув через недавний ужас после встречи с потусторонними силами, я понял, что могу теперь всё! Не было сейчас для меня никакой преграды. Увидев на пустой, темной улице фигуру одинокого прохожего, я мигом догнал его и, побуждаемый каким-то звериным, первобытным азартом разрушения и убийства, принялся его бить.
Избив прохожего, я помчался дальше, ощущая в себе дикую, всесокрушающую силу вырвавшегося из клетки молодого животного. Всю жизнь свободу мою сковывала одежда и я торопливо принялся сбрасывать её со своего тела. Оставшись нагим, я издал торжествующий клич и помчался дальше по улице. Я знал, что мне теперь было нужно. Я искал женщину, и вот она появилась на моём пути, неся в руках, засученных до локтей, корзину со свежевыстиранным бельем. Я набросился на нее, как изголодавшийся волк на добычу, ударом ноги ловко вышиб из рук корзину, повалил женщину на землю и навалился сверху, разрывая в клочья ее одежду. Я целовал её, мотающую головой, в губы, мял в пальцах крупные соски грудей и раздвигал ноги, между которыми соблазнительно чернел пучок тёмных волос. Справившись с её руками и ногами, подавив сопротивление прачки, начал грубо насиловать, глубоко, с наслаждением окуная член в её любовное лоно.
Одной женщины мне показалось мало, к тому же я жаждал теперь девушку, а не женщину. Бесплодно проплутав по ночным улицам, решительно приблизился к какому-то дому. Как это ни странно, я легко проник в него через раскрытое окно мезонина; забежал в одну комнату — никого, в другую — та же история. Только в спальне увидел спящую в кровати девочку примерно одного возраста с убитой приёмной дочерью кладбищенского смотрителя Глорией. Не раздумывая, я сдёрнул с неё одеяло, сорвал бельё… Приглядевшись, понял, что это и в самом деле дочь смотрителя, чудом спасшаяся от смерти. Неожиданно в спальне появился сам смотритель. В одной руке он держал окровавленный топор, в другой — висящую на куске колючей проволоки… мою собственную отрубленную голову!
Я ужаснулся и, оставив бедную девочку в покое, ощупал свою голову. Убедившись, что она на месте, я истерически крикнул смотрителю, что в его руке не моя голова. Но голова, которую держал смотритель, рассмеялась, брызгая слюной, тут же на лету превращавшейся в капельки крови, выскользнула из проволочной петли и покатилась, как мяч, по полу. Я снова в ужасе схватился руками за голову, и тут маленькая Глория вырвала у смотрителя топор и занесла его надо мной.
В тот же миг я каким-то фантастическим образом очутился на помосте в центре средневековой городской площади, забитой народом. Склонившись перед гильотиной я клал на нее голову, а Глория и смотритель кладбища готовились привести гильотину в действие.
Невозможно передать словами весь ужас, который обуял меня в ту самую минуту, когда острый, как бритва, нож гильотины бесшумно упал на мою шею. Я ждал удара каждой клеткой своего тела. Шея же стала до такой степени чувствительной, что, возможно, сама собой отделилась бы от туловища, как хвост у ящерицы, проведи по ней кто-нибудь хотя бы простой соломинкой.
Гильотина опустилась, я весь внутренне сжался, а потом вдруг в самый момент удара расслабился, как будто отпустил стрельнувшую в воздухе пружину.
Но смерти, как ни странно, не последовало. Шея ли сделалась как ватная, нож ли гильотины, но желаемого отделения головы от туловища не произошло и Глория со смотрителем начали поднимать и настраивать нож гильотины для второго удара…
Страница 2 из 2
