Огонь саламандры

Вздрогнув, Александр Принс, для друзей Ксан, выпустил из рук побеги черемши — листья рассыпались по металлическому прилавку.

—  Да ладно, все в порядке, — сказал фермер, хлопнув его по плечу с раскатистым смешком, который напомнил грохот бочек, весело катящихся под гору. Чарли Гарленд был крепкий мужик средних лет с жесткими, растрепанными волосами и ртом неожиданно красивой формы, который унаследовали его дочери, помогавшие ему на рынке.

—  Извините. — Ксан усмехнулся в ответ. — Я в некотором роде и впрямь собирал ветви лавра — нашаривал обрывки сна, прислушивался к эху. Сегодня утром, проснувшись, я услышал чарующую музыку, похожую на звон стеклянных колокольчиков.

—  Ты настоящий стекольщик, это сразу видно. — Гарленд выдернул у него из пальцев банкноту и насыпал в ладонь звонкой сдачи. — В прежние времена такой, как ты, срубил бы миртовое дерево и сотворил в огне саламандру.

Он протянул Ксану пакет черемши и еще один, с салатом и редиской — гораздо больше, чем Ксан себе набрал.

—  Вы мне свой товар даром отдаете, — запротестовал Ксан, но фермер только засмеялся и махнул ему рукой, говоря, что в Каролинских горах весна не весна без черемши.

—  Что вы имели в виду, когда сказали «сотворить саламандру»? — спросил Ксан фермера. — Ведь не маленькую скользкую ящерицу, правда же?

Прежде чем ответить, Гарленд продал еще черемши и пакет шпината.

—  Нет, не ящерицу, а огненную тварь. В Талмуде, когда царь Ахаз вознамерился принести Хизкиягу в жертву Молоху, мать спасла мальчика от огня, обмазав кровью саламандры.

—  Никогда об этом не слышал!

Гарленд пожал плечами:

—  Такой стеклодув, как ты, должен знать науку огня.

—  А откуда вы знаете об этом? — спросил Ксан.

—  О, я был странным мальчиком. Когда заканчивал работу по дому, лежал в траве и читал том за томом дедову энциклопедию чудес. Она до сих пор стоит у меня на полке — если придешь после обеда, попрошу жену принести том «С-Т».

—  Хорошо, приду. Только не забудьте. — Ксан бросил пакеты в рюкзак и отошел. Обернувшись через плечо на смех фермера, он вспомнил, что Гарленд так и не объяснил ему, кто такие саламандры.

Остаток утра ушел на путь к Черной горе. Старый стеклодув умер и оставил ему катальную плиту и ящик с прямыми ножницами, алмазными долотами, щипцами и штангами с плоскими концами. Ксан привык раскатывать горячее стекло на стальном листе, но теперь у него была для этого мраморная плита.

В мастерской было непривычно прохладно и пусто.

—  Расс был о тебе очень высокого мнения, — сказала вдова стеклодува, Ева. — Говорил, что для тебя открыт целый мир.

Странный оборот речи. Мир — огромный сине-зеленый шар, и ни одному стеклодуву не под силу резцом и щипцами придать ему форму по своему усмотрению. Ксан вытер слезы, навернувшиеся на глаза. На похоронах, когда все бросали в могилу розы, устилая гроб лепестками, Ксан опустился на колени последним и уронил в могилу стеклянный цветок триллиума.

—  Мой первый муж был эгоист, а Расс относился ко мне с нежностью.

—  Вы прожили вместе много лет.

—  Да, этого у нас не отнимешь.

—  Расс с Гарольдом научили меня всем тайнам ремесла.

—  Они были настоящие друзья, даром что один с побережья, а другой из города. Зависти между ними никогда не было — они всегда радовались работам друг друга. — Ева погладила белую с темными пятнами катальную плиту. — Где-то у Вергилия есть слова «lacrimae rerum». Кажется, это значит «слезы вещей». Видишь? — Она дотронулась кончиками пальцев до кромки плиты, где три владельца написали свои имена и даты рождения. Две даты смерти были подписаны другой рукой.

—  Удивительно, на плите до сих пор ни царапинки.

—  Держи. — Ева подала ему пузырек с тушью и перо. — Подпиши и свое имя. Только когда сам состаришься, подыщи молодого стеклодува, которому сможешь ее передать по наследству. Тебе ведь сейчас двадцать пять, Ксан?

—  Всего двадцать четыре, — сказав это, он застыдился, как будто в том, что Ева состарилась, была и его вина.

—  Когда ему было двадцать четыре, а мне двадцать шесть, мы жили на острове рядом с Чарльстоном. Теперь он весь застроен многоквартирными домами и отелями. Мир меняется, теперь он уже не наш.

Ева обмакнула перо и поставила на плите новую дату. Невысохшие чернила блестели. Потом Ксан наклонился, чтобы подписать свое имя под неровными цифрами.

—  Ты четвертый стеклодув, которому достается эта плита.

—  Да.

—  Надо бы тебе жениться, чтобы было кому поставить дату, когда тебя не станет. — Она улыбнулась краешком рта, и Ксану стало не по себе.

—  У меня и времени-то на жену нет.

—  Да, ты женат на своем стекле, — сказала Ева.

После смерти Расса между ними установилась некая неловкость, и оба это чувствовали.