— Ты что, собираешь гагачий пух на далеких утесах? Или срываешь ветки лавра?
Добавить в моё избранное
41 мин, 6 сек 8007
Ксан почти все время работал молча, только иногда заговаривал с кошкой. Временами он насвистывал незатейливую мелодию.
Он работал весь день, переходя от горна к горелке, затем к духовому шкафу, от шкафа к горелке, от горелки к печи для отжига, где готовое стекло медленно остывало. Когда стеклянный бой закончился, он расплавил следующую партию и оставил ее доходить, чтобы все пузырьки воздуха вышли из вязкой стеклянной массы на поверхность. Он снял влажную футболку и снова лег вздремнуть. Проснувшись, он взял из чана с водой стеклянную трубку и нагрел ее.
К закату печь для отжига уже была полна чаш, кувшинов и ваз. Сквозь стекло тянулись золотые и рубиновые полосы цвета подмороженной дикой хурмы. Набор маленьких тонкостенных чаш и ваз с металлическими отблесками играл сине-зелеными оттенками павлиньего хвоста. Ксан бросил в окно печи газету, чтобы снизить содержание кислорода и смягчить цвет стекла.
— Сегодня я много успел, мисс Фрици. Выполнил заказы на большой голубой кувшин и набор маленьких. Потом возьмусь за тонкую работу, начну с переливчатой вазы с зелеными стеблями и листьями — с лапчаткой или увулярией.
Ксан подбросил в печь еще дров и зевнул. В ту ночь он спал недолго и не увидел ни одного сна.
День шел за днем — время то тянулось медленно, как работа стеклодува, растягиваясь, словно сверкающие нити расплавленного стекла, то вдруг пускалось вскачь, летело каплей раскаленной стеклянной массы, скатывающейся по выпуклой стенке вазы.
К шестому дню под глазами у стеклодува залегли тени, а в ушах стоял звон, словно разлеталась на осколки сотня тонкостенных ваз. В два часа ночи он оторвался от работы: в окне через рожки растущего месяца перепрыгнул метеор. Ксан так увлекся, что делал перерывы, только чтобы подремать или сходить в душ. Он стал забывать о еде и подолгу смотрел в горн: вид живого, дышащего, сверкающего стекла доставлял ему странную радость. Печи для отжига уже были заполнены изделиями — радужными, опаловыми, прозрачными. Ксан сонно поднял взгляд и увидел рядом с горячими вазами крохотное дитя, но, когда он ахнул, ребенок исчез. Он чувствовал каждую клетку своего тела — ныли после необычных испытаний руки, спина и ноги, усталость давила на шею, как ярмо, и клонила ее вниз.
На седьмой день Ксан мечтал только об отдыхе, но заставил себя продолжать: слишком близка была победа, чтобы дать огню погаснуть. Все, что он сделал в тот день и в следующую ночь, было темно-синее, фиолетовое и зеленое с золотом. Изделия в печах для отжига напоминали стекло из сна — такую посуду приняли бы как должное жители сказочного мира, но не здешнего. Рыжая кошка потрогала лапкой темную каплю, застывшую на полу, и убежала. Ксан поймал себя на том, что голой рукой потянулся к раскаленной чаше, и привел себя в чувство хорошей пощечиной. С каждой минутой его все больше клонило в сон. Все вокруг расплывалось, словно отдаляясь. Он сделал крохотный чайничек на четырех ножках — мечту ведьмы. Он сделал вазу с узором, похожим на отпечаток пальца. Он сделал вазу-флейту, вазу-цветок, вазу-толстушку, грубоватую, но красивую. Он задремал, не выпуская из рук трубки, испортил чашечку цветка, проснулся и встряхнул головой, как выходящая из воды собака. Сон улетел, как капля, но тут же поднялась новая волна дремоты, грозя сомкнуться над головой.
В последние утренние часы перед окончанием срока он сделал вазу — такую маленькую, что ее можно было спрятать в кулаке. Она получилась такой же сумрачной и загадочной, как и другие. Никогда еще он не выдувал столько стекла за один присест — и никогда изделия так его не удивляли. Когда он осмотрел печи для обжига и столы, то увидел, что вазы, чаши и кувшины высятся, как экзотический пейзаж инопланетного царства, — от ярких, как заря, изделий первых дней до последних сумрачных работ.
Их форма, цвета и блики света, играющие на них, тронули его до глубины души. Слезы затуманили игрушечный ландшафт.
— Здорово получилось. — Собственный шепот прозвучал у него в ушах, как шум волны в морской раковине.
Закрывшись рукавицей от жара, он заглянул в пляшущий огонь печи. Оранжевое сияние переливалось на углях, как чистая вода на камнях речного дна.
— Что за…
Споткнувшись, Ксан отступил назад и вгляделся внимательнее. В печи только темные вазы — что же такое он увидел? Он нащупал трубку и сунул ее в печь. Пошарив в глубине, он окончательно удостоверился: что-то ползает в углях.
Его затрясло — все кости словно обледенели от усталости.
Взяв лопатку с длинной ручкой, Ксан подцепил угли и вытащил их из печи. Щеки тронуло жаром, хотя угли уже остывали — он перестал подбрасывать свежее дерево. Он разгреб угли щипцами и увидел, что какое-то создание свернулось вокруг рыжего, пышущего жаром уголька, точно ища тепла и защиты.
Ксан потянулся к таинственному существу рукой в перчатке — оно отпрянуло.
Он работал весь день, переходя от горна к горелке, затем к духовому шкафу, от шкафа к горелке, от горелки к печи для отжига, где готовое стекло медленно остывало. Когда стеклянный бой закончился, он расплавил следующую партию и оставил ее доходить, чтобы все пузырьки воздуха вышли из вязкой стеклянной массы на поверхность. Он снял влажную футболку и снова лег вздремнуть. Проснувшись, он взял из чана с водой стеклянную трубку и нагрел ее.
К закату печь для отжига уже была полна чаш, кувшинов и ваз. Сквозь стекло тянулись золотые и рубиновые полосы цвета подмороженной дикой хурмы. Набор маленьких тонкостенных чаш и ваз с металлическими отблесками играл сине-зелеными оттенками павлиньего хвоста. Ксан бросил в окно печи газету, чтобы снизить содержание кислорода и смягчить цвет стекла.
— Сегодня я много успел, мисс Фрици. Выполнил заказы на большой голубой кувшин и набор маленьких. Потом возьмусь за тонкую работу, начну с переливчатой вазы с зелеными стеблями и листьями — с лапчаткой или увулярией.
Ксан подбросил в печь еще дров и зевнул. В ту ночь он спал недолго и не увидел ни одного сна.
День шел за днем — время то тянулось медленно, как работа стеклодува, растягиваясь, словно сверкающие нити расплавленного стекла, то вдруг пускалось вскачь, летело каплей раскаленной стеклянной массы, скатывающейся по выпуклой стенке вазы.
К шестому дню под глазами у стеклодува залегли тени, а в ушах стоял звон, словно разлеталась на осколки сотня тонкостенных ваз. В два часа ночи он оторвался от работы: в окне через рожки растущего месяца перепрыгнул метеор. Ксан так увлекся, что делал перерывы, только чтобы подремать или сходить в душ. Он стал забывать о еде и подолгу смотрел в горн: вид живого, дышащего, сверкающего стекла доставлял ему странную радость. Печи для отжига уже были заполнены изделиями — радужными, опаловыми, прозрачными. Ксан сонно поднял взгляд и увидел рядом с горячими вазами крохотное дитя, но, когда он ахнул, ребенок исчез. Он чувствовал каждую клетку своего тела — ныли после необычных испытаний руки, спина и ноги, усталость давила на шею, как ярмо, и клонила ее вниз.
На седьмой день Ксан мечтал только об отдыхе, но заставил себя продолжать: слишком близка была победа, чтобы дать огню погаснуть. Все, что он сделал в тот день и в следующую ночь, было темно-синее, фиолетовое и зеленое с золотом. Изделия в печах для отжига напоминали стекло из сна — такую посуду приняли бы как должное жители сказочного мира, но не здешнего. Рыжая кошка потрогала лапкой темную каплю, застывшую на полу, и убежала. Ксан поймал себя на том, что голой рукой потянулся к раскаленной чаше, и привел себя в чувство хорошей пощечиной. С каждой минутой его все больше клонило в сон. Все вокруг расплывалось, словно отдаляясь. Он сделал крохотный чайничек на четырех ножках — мечту ведьмы. Он сделал вазу с узором, похожим на отпечаток пальца. Он сделал вазу-флейту, вазу-цветок, вазу-толстушку, грубоватую, но красивую. Он задремал, не выпуская из рук трубки, испортил чашечку цветка, проснулся и встряхнул головой, как выходящая из воды собака. Сон улетел, как капля, но тут же поднялась новая волна дремоты, грозя сомкнуться над головой.
В последние утренние часы перед окончанием срока он сделал вазу — такую маленькую, что ее можно было спрятать в кулаке. Она получилась такой же сумрачной и загадочной, как и другие. Никогда еще он не выдувал столько стекла за один присест — и никогда изделия так его не удивляли. Когда он осмотрел печи для обжига и столы, то увидел, что вазы, чаши и кувшины высятся, как экзотический пейзаж инопланетного царства, — от ярких, как заря, изделий первых дней до последних сумрачных работ.
Их форма, цвета и блики света, играющие на них, тронули его до глубины души. Слезы затуманили игрушечный ландшафт.
— Здорово получилось. — Собственный шепот прозвучал у него в ушах, как шум волны в морской раковине.
Закрывшись рукавицей от жара, он заглянул в пляшущий огонь печи. Оранжевое сияние переливалось на углях, как чистая вода на камнях речного дна.
— Что за…
Споткнувшись, Ксан отступил назад и вгляделся внимательнее. В печи только темные вазы — что же такое он увидел? Он нащупал трубку и сунул ее в печь. Пошарив в глубине, он окончательно удостоверился: что-то ползает в углях.
Его затрясло — все кости словно обледенели от усталости.
Взяв лопатку с длинной ручкой, Ксан подцепил угли и вытащил их из печи. Щеки тронуло жаром, хотя угли уже остывали — он перестал подбрасывать свежее дерево. Он разгреб угли щипцами и увидел, что какое-то создание свернулось вокруг рыжего, пышущего жаром уголька, точно ища тепла и защиты.
Ксан потянулся к таинственному существу рукой в перчатке — оно отпрянуло.
Страница 4 из 12
