Всегда думал, что больница — от слова «больной». Сегодня понял, что от слова «боль». Потому, что мне было сегодня больно. За больницу. И за больных. И за Родину. И много еще за чего больно. Поэтому и напишу то что напишу. Несмотря на манеру изложения — все до последнего слова — реальные события. Пусть утрированные и стилизованные, гротескные и глумливые, но — правдивые.
Добавить в моё избранное
3 мин, 12 сек 5175
Сразу оговорюсь, что слово «инвалид» использовано мной в смысле классификации людей в том месте и времени и никак иначе. А не для того чтобы обидеть иди поиздеваться. Ибо над себе подобными не глумлюсь.
«Море волнуется — раз!»
Море. Море больных людей собралось у кабинета номер пять сегодня. Ведь всем больным хочется исцеление, а зрячим — видения. А мне хотелось понимания. Понимания того, как можно принять такое количество людей. За два часа до начала приема очередь растянулась на полкорпуса. Не затухающие крики: «Кто последний в пятый?» рикошетом носились по стенам длинного коридора и затухали где-то там, в миллионе парсек, даря кричащим чувство полной безнадежности. Тьма сгущалась.
Начали принимать. Оказалось, что тут только дадут формуляр-карточку и надо с этим идти в регистратуру. Вызванные в случайном порядке счастливчики, опираясь на палки и костыли, ощупывая дорогу руками легко и непринужденно устремились в неведомое. А те кто остались — остались с носом. Ведь порядок очереди сломался, и никто не знал уже кто за кем и кто есть кто. Но мы ушли. Ушли от криков «Сам дурак!», «Сама ты тварь!», «Чтоб ты подох!». Ушли, а море — штормило…
«Море волнуется — два!»
Всего два окна были в регистратуре для приема документов на госпитализацию в этот замечательный многоэтажный корпус. Детский корпус. Где делают почему-то операции пенсионерам. Лечат от глауком и катаракт. Но не от чего другого.
Изумительное по своей простоте и наивности объявление: «Инвалиды и дети обслуживаются вне очереди» вызвало у меня легкое чувство когнитивного диссонанса.
Ведь в эти окошки никто кроме детей и инвалидов не стоит. Мне почему-то показалось, что подобные объявления — первопричина всех массовых беспорядков в мире. Тьма растекалась по этому маленькому помещению, осваивалась и апперитивно* готовилась к прыжку. от слова «аперитив» (прим. Автора)
«Море волнуется — три!»
Началось все как обычно. Во вновь устоявшейся очереди инвалидов появился инвалид. Вернее — ИНВАЛИД. Выскочив вдруг как чертик из табакерки он подошел к одинокостоящему старичку и сказал: «Вас тут не стояло!» Тут же был поддержан одними, и опровергнут другими. Назревал шквал. Тьма радовалась предстоящему десерту.
Сам же ИНВАЛИД подскочил к вдруг освободившемуся окошку и спросил: «Инвалиды — без очереди?» Получив положительный ответ — сунул документы в окошечко.
После чего был уличен окружающими в нарушении конвенции. И состоялся судьбоносный диалог:
— Ты чего, шкура, без очереди…?
— Я инвалид!
— И я инвалид, но стою в очереди.
— Покажите документы!
— Мы все — инвалиды!
Все окружающие вдруг зашуршали в сумках и карманах и вверх взметнулись десятки документов и справок. Рев толпы гороховым речитативом бился о стены и в сердцах:
— МЫ ВСЕ ИНВАЛИДЫ! МЫ ВСЕ ИНВАЛИДЫ! МЫ… ДЫ!… ДЫ!…
Тьма повязала салфетку и села обедать.
«Морская фигура замри!»
Я замер. Страшные лица. Горящие, но не видящие ничего и никого глаза. Сжатые до спазма руки, готовые ударить. И вокруг — море. Море тьмы. И жались по углам случайно оказавшиеся мамашки с маленькими детьми, не рискующие даже подходить к окошку регистратуры. Ведь там бушевал настоящий шторм. Шторм чьих-то бабушек и дедушек, любящих своих внуков каждый по отдельности, но внезапно будто одномоментно сошедших с ума. «МЫ — ИНВАЛИДЫ! МЫ ВСЕ — ИНВАЛИДЫ!»
Очередь смешалась, задние отторгали передних. Передние — задних.
Вдруг изниоткуда появилась медсестра, держащая под мышкой трупик ребенка, слегка завернутого в марлю. Она пыталась пройти к окошку регистратуры, расталкивая стоящих как скалы людей. Тщетно. Тогда она, подпрыгивая начала кричать в сторону окна: «Где труповозка? Где труповозка?»
Я смотрел, как подпрыгивает она, а вместе с ней ножки трупика. И все смешалось вокруг: «и лицо, и одежда и мысли». Почему-то захотелось позвать на помощь. Людей. Хоть каких-нибудь. Но где ж их взять-то во тьме?
Послесловие.
После всего этого я проспал часа четыре. Днем. Что совсем несвойственно мне. Мне снились колонны демонстрантов с транспарантами «Мы — инвалиды!» Бабушки, отнимающие у детей конфеты. Дуэли дедушек на палках и костылях. И маленький трупик ребенка. И я подумал, что не всегда (как у Ильфа и Петрова) побеждает молодость.
И что тьма, она, наверное, в нас. И что мы — ее территория. Территория тьмы. И что может прав был человек, придумавший закон «больше трех не собираться»…
«Море волнуется — раз!»
Море. Море больных людей собралось у кабинета номер пять сегодня. Ведь всем больным хочется исцеление, а зрячим — видения. А мне хотелось понимания. Понимания того, как можно принять такое количество людей. За два часа до начала приема очередь растянулась на полкорпуса. Не затухающие крики: «Кто последний в пятый?» рикошетом носились по стенам длинного коридора и затухали где-то там, в миллионе парсек, даря кричащим чувство полной безнадежности. Тьма сгущалась.
Начали принимать. Оказалось, что тут только дадут формуляр-карточку и надо с этим идти в регистратуру. Вызванные в случайном порядке счастливчики, опираясь на палки и костыли, ощупывая дорогу руками легко и непринужденно устремились в неведомое. А те кто остались — остались с носом. Ведь порядок очереди сломался, и никто не знал уже кто за кем и кто есть кто. Но мы ушли. Ушли от криков «Сам дурак!», «Сама ты тварь!», «Чтоб ты подох!». Ушли, а море — штормило…
«Море волнуется — два!»
Всего два окна были в регистратуре для приема документов на госпитализацию в этот замечательный многоэтажный корпус. Детский корпус. Где делают почему-то операции пенсионерам. Лечат от глауком и катаракт. Но не от чего другого.
Изумительное по своей простоте и наивности объявление: «Инвалиды и дети обслуживаются вне очереди» вызвало у меня легкое чувство когнитивного диссонанса.
Ведь в эти окошки никто кроме детей и инвалидов не стоит. Мне почему-то показалось, что подобные объявления — первопричина всех массовых беспорядков в мире. Тьма растекалась по этому маленькому помещению, осваивалась и апперитивно* готовилась к прыжку. от слова «аперитив» (прим. Автора)
«Море волнуется — три!»
Началось все как обычно. Во вновь устоявшейся очереди инвалидов появился инвалид. Вернее — ИНВАЛИД. Выскочив вдруг как чертик из табакерки он подошел к одинокостоящему старичку и сказал: «Вас тут не стояло!» Тут же был поддержан одними, и опровергнут другими. Назревал шквал. Тьма радовалась предстоящему десерту.
Сам же ИНВАЛИД подскочил к вдруг освободившемуся окошку и спросил: «Инвалиды — без очереди?» Получив положительный ответ — сунул документы в окошечко.
После чего был уличен окружающими в нарушении конвенции. И состоялся судьбоносный диалог:
— Ты чего, шкура, без очереди…?
— Я инвалид!
— И я инвалид, но стою в очереди.
— Покажите документы!
— Мы все — инвалиды!
Все окружающие вдруг зашуршали в сумках и карманах и вверх взметнулись десятки документов и справок. Рев толпы гороховым речитативом бился о стены и в сердцах:
— МЫ ВСЕ ИНВАЛИДЫ! МЫ ВСЕ ИНВАЛИДЫ! МЫ… ДЫ!… ДЫ!…
Тьма повязала салфетку и села обедать.
«Морская фигура замри!»
Я замер. Страшные лица. Горящие, но не видящие ничего и никого глаза. Сжатые до спазма руки, готовые ударить. И вокруг — море. Море тьмы. И жались по углам случайно оказавшиеся мамашки с маленькими детьми, не рискующие даже подходить к окошку регистратуры. Ведь там бушевал настоящий шторм. Шторм чьих-то бабушек и дедушек, любящих своих внуков каждый по отдельности, но внезапно будто одномоментно сошедших с ума. «МЫ — ИНВАЛИДЫ! МЫ ВСЕ — ИНВАЛИДЫ!»
Очередь смешалась, задние отторгали передних. Передние — задних.
Вдруг изниоткуда появилась медсестра, держащая под мышкой трупик ребенка, слегка завернутого в марлю. Она пыталась пройти к окошку регистратуры, расталкивая стоящих как скалы людей. Тщетно. Тогда она, подпрыгивая начала кричать в сторону окна: «Где труповозка? Где труповозка?»
Я смотрел, как подпрыгивает она, а вместе с ней ножки трупика. И все смешалось вокруг: «и лицо, и одежда и мысли». Почему-то захотелось позвать на помощь. Людей. Хоть каких-нибудь. Но где ж их взять-то во тьме?
Послесловие.
После всего этого я проспал часа четыре. Днем. Что совсем несвойственно мне. Мне снились колонны демонстрантов с транспарантами «Мы — инвалиды!» Бабушки, отнимающие у детей конфеты. Дуэли дедушек на палках и костылях. И маленький трупик ребенка. И я подумал, что не всегда (как у Ильфа и Петрова) побеждает молодость.
И что тьма, она, наверное, в нас. И что мы — ее территория. Территория тьмы. И что может прав был человек, придумавший закон «больше трех не собираться»…
