В третьем часу ночи мой сладкий сон прервал грозный телефонный звонок.
Добавить в моё избранное
8 мин, 13 сек 18366
— Лёха, приезжай ко мне сейчас же! — услышал я возбуждённый голос Шмакова Ильи, моего бывшего однокурсника по университету.
У меня замерло сердце:
— Что случилось?
— Я такую повесть написал, такую повесть! На уровне лучших мировых стандартов. Ты обязательно должен её услышать!
— Ночь же на дворе, — удивляясь невоспитанности приятеля, сказал я.
— А, всё равно! Такая повесть, такая повесть — закачаешься! Я немедленно должен её тебе читать.
Странное внимание к моей скромной персоне! Ведь я не был литературным критиком, да и Илья не относился к числу моих друзей. Хотя мы и проучились пару лет вместе, но наши отношения ограничивались лишь обычным обсуждением учебных дел, а когда на третьем курсе Шмакова отчислили из университета, мы и вовсе потеряли друг друга из вида. Только недавно я, возвращаясь с работы, в электричке столкнулся с Ильёй. Шмаков несказанно обрадовался. Мы разговорились, и он поведал мне о своём страстном желании стать великим писателем. Для этого он забросил все свои дела, снял комнату в Лахте, чтобы, отгородившись от городской суеты, с головой погрузиться в творчество.
Я поинтересовался, о чём он пишет. Илья затащил меня к себе и читал рассказ «Ужас», где он описывал ощущения человека, провалившегося в канализационный люк. Рассказ был весьма странным, показался мне каким-то бессмысленным, бесполезным, но было как-то нехорошо, нелюбезно критиковать, придираться к неокрепшему ещё творчеству, и я, боясь огорчить малознакомого, в сущности, человека, похвалил Илью.
Как мне рассказывали потом, Шмаков ко многим приставал со своим рассказом, приговаривая: «Вы знаете Лешу Большакова? Он работает в полиграфическом институте, прекрасно разбирается в литературе и оценил моё произведение по достоинству».
Он послал свой рассказ в солидный московский журнал, затем на какое-то время исчез опять, и вот этот ночной звонок, вовсе не обрадовавший меня.
— Ладно, приеду, — сказал я, повесил трубку и тут же уснул.
Мой сон был крепким, но не долгим: примерно через час звонок повторился:
— Ну, почему ты до сих пор не у меня?! Сколько можно ждать?
Трясясь в первой полупустой электричке, я уныло глядел в окно на мокрые после дождя деревья и удивлялся причудам Ильи, но всё же поспешность, с которой он требовал встречи, не могла не интриговать, его настойчивость читать повесть именно мне льстила моему самолюбию. Я отряхнулся ото сна и приехал в Лахту, готовый с головой окунуться в творчество поджидавшего меня приятеля.
Мы встретились в дверях его маленькой комнаты. Илья был в рваной майке, огромных семейных трусах, уличных, нацепленных на босую ногу сандалях. Лицо его светилось радостным возбуждением, волосы торчали во все стороны, упругие вены вздулись у висков.
— Проходи скорей! — громогласно изрёк он, без церемоний усадил меня в скрипучую кровать, сам оседлал единственный стул, эффектно, словно пещерный человек, стремящийся выжать огонь, потёр ладони рук и, откашлявшись, приступил к чтению.
Повесть с интригующим названием «Малыш и мир» начиналась своеобразно:«Больше всего на свете Мария любила свою работу. Каждый день приносил ей новые знакомства, новые ощущения и наслаждения. Работа доставляла ей истинное удовольствие, ни с чем не сравнимую радость, возвышающую чувство собственного достоинства. И как можно не радоваться, когда прекрасно знаешь своё дело, когда твоё ремесло, твой вдохновенный труд расправляет мужчинам морщины, делает их стройными, красивыми и мужественными.»
Мария работала проституткой в гостинице «Москва». Её трудолюбие не имело предела, и в поисках новых связей, новых клиентов она ждала известного всей округе Женьку Титова, сутенёра по кличке Малыш«.»
Слегка шокированный таким началом, я улыбнулся, припоминая, что у Шмакова в студенческие годы имелся недруг, которого также звали Женька Титов. Илья принял мою улыбку за одобрение и продолжал:
«Малыш запаздывал. Мария прислонилась к столбу и нежилась в лучах повисшего над самой линией горизонта солнца, окутавшего всё вокруг себя мягким, ласкающим как прикосновение матери светом».
— Погоди, — прервал я повествование, — ты когда-нибудь видел в городе солнце, повисшее над самой линией горизонта?
— Что? — удивился Илья, явно не ожидавший моего замечания. — Известно ли тебе, что солнце скрывается за горизонтом, а потому перед закатом всегда висит над самой его линией?
— Но в городе же дома, они мешают созерцать горизонт…
— Это не важно. Если кто спросит, скажу, что действие происходит на пустыре, — прервал меня Шмаков. — Скажи лучше, как начало? Красиво написано?
— Ничего себе, — хмыкнул я, и удовлетворённый Шмаков стал читать дальше.
Повествование разворачивалось своим чередом, становилось всё более напряжённым. Но вскоре прозвучал эпизод, заставивший меня прервать приятеля вновь.
У меня замерло сердце:
— Что случилось?
— Я такую повесть написал, такую повесть! На уровне лучших мировых стандартов. Ты обязательно должен её услышать!
— Ночь же на дворе, — удивляясь невоспитанности приятеля, сказал я.
— А, всё равно! Такая повесть, такая повесть — закачаешься! Я немедленно должен её тебе читать.
Странное внимание к моей скромной персоне! Ведь я не был литературным критиком, да и Илья не относился к числу моих друзей. Хотя мы и проучились пару лет вместе, но наши отношения ограничивались лишь обычным обсуждением учебных дел, а когда на третьем курсе Шмакова отчислили из университета, мы и вовсе потеряли друг друга из вида. Только недавно я, возвращаясь с работы, в электричке столкнулся с Ильёй. Шмаков несказанно обрадовался. Мы разговорились, и он поведал мне о своём страстном желании стать великим писателем. Для этого он забросил все свои дела, снял комнату в Лахте, чтобы, отгородившись от городской суеты, с головой погрузиться в творчество.
Я поинтересовался, о чём он пишет. Илья затащил меня к себе и читал рассказ «Ужас», где он описывал ощущения человека, провалившегося в канализационный люк. Рассказ был весьма странным, показался мне каким-то бессмысленным, бесполезным, но было как-то нехорошо, нелюбезно критиковать, придираться к неокрепшему ещё творчеству, и я, боясь огорчить малознакомого, в сущности, человека, похвалил Илью.
Как мне рассказывали потом, Шмаков ко многим приставал со своим рассказом, приговаривая: «Вы знаете Лешу Большакова? Он работает в полиграфическом институте, прекрасно разбирается в литературе и оценил моё произведение по достоинству».
Он послал свой рассказ в солидный московский журнал, затем на какое-то время исчез опять, и вот этот ночной звонок, вовсе не обрадовавший меня.
— Ладно, приеду, — сказал я, повесил трубку и тут же уснул.
Мой сон был крепким, но не долгим: примерно через час звонок повторился:
— Ну, почему ты до сих пор не у меня?! Сколько можно ждать?
Трясясь в первой полупустой электричке, я уныло глядел в окно на мокрые после дождя деревья и удивлялся причудам Ильи, но всё же поспешность, с которой он требовал встречи, не могла не интриговать, его настойчивость читать повесть именно мне льстила моему самолюбию. Я отряхнулся ото сна и приехал в Лахту, готовый с головой окунуться в творчество поджидавшего меня приятеля.
Мы встретились в дверях его маленькой комнаты. Илья был в рваной майке, огромных семейных трусах, уличных, нацепленных на босую ногу сандалях. Лицо его светилось радостным возбуждением, волосы торчали во все стороны, упругие вены вздулись у висков.
— Проходи скорей! — громогласно изрёк он, без церемоний усадил меня в скрипучую кровать, сам оседлал единственный стул, эффектно, словно пещерный человек, стремящийся выжать огонь, потёр ладони рук и, откашлявшись, приступил к чтению.
Повесть с интригующим названием «Малыш и мир» начиналась своеобразно:«Больше всего на свете Мария любила свою работу. Каждый день приносил ей новые знакомства, новые ощущения и наслаждения. Работа доставляла ей истинное удовольствие, ни с чем не сравнимую радость, возвышающую чувство собственного достоинства. И как можно не радоваться, когда прекрасно знаешь своё дело, когда твоё ремесло, твой вдохновенный труд расправляет мужчинам морщины, делает их стройными, красивыми и мужественными.»
Мария работала проституткой в гостинице «Москва». Её трудолюбие не имело предела, и в поисках новых связей, новых клиентов она ждала известного всей округе Женьку Титова, сутенёра по кличке Малыш«.»
Слегка шокированный таким началом, я улыбнулся, припоминая, что у Шмакова в студенческие годы имелся недруг, которого также звали Женька Титов. Илья принял мою улыбку за одобрение и продолжал:
«Малыш запаздывал. Мария прислонилась к столбу и нежилась в лучах повисшего над самой линией горизонта солнца, окутавшего всё вокруг себя мягким, ласкающим как прикосновение матери светом».
— Погоди, — прервал я повествование, — ты когда-нибудь видел в городе солнце, повисшее над самой линией горизонта?
— Что? — удивился Илья, явно не ожидавший моего замечания. — Известно ли тебе, что солнце скрывается за горизонтом, а потому перед закатом всегда висит над самой его линией?
— Но в городе же дома, они мешают созерцать горизонт…
— Это не важно. Если кто спросит, скажу, что действие происходит на пустыре, — прервал меня Шмаков. — Скажи лучше, как начало? Красиво написано?
— Ничего себе, — хмыкнул я, и удовлетворённый Шмаков стал читать дальше.
Повествование разворачивалось своим чередом, становилось всё более напряжённым. Но вскоре прозвучал эпизод, заставивший меня прервать приятеля вновь.
Страница 1 из 3
