В третьем часу ночи мой сладкий сон прервал грозный телефонный звонок.
Добавить в моё избранное
8 мин, 13 сек 18370
— Как-то ты всё опошлил, — покачал головой Илья.
— А фамилии? Какой дурацкий у тебя подбор! И кооперативов с названиями «Обмер» или«Обман» не бывает, и шутки у тебя преимущественно плоские…
— Эх, плохо ты юмор-то понимаешь, — раздраженно заключил Шмаков.
Наступило тягостное молчание. Наконец Шмаков спросил:
— Как тебе концовка повести?
Её окончание напоминало когда-то нашумевшее произведение Кунина «Интердевочка», и я сказал:
— Чувствуется влияние отечественной литературы перестроечного периода.
— Слушай, может быть, перевести на английский и послать в американские художественные журналы?
— Будет международный скандал, — попытался пошутить я.
— Это ещё почему?
— Из-за щенка. У тебя фигурирует щенок породы рокфеллер.
— Не рокфеллер, а ротфеллер. Что-то тебе слышится всё не то, что надо.
— И порода называется не ротфеллер, а…
— У тебя всё? — грубо прервал меня Шмаков.
— Советую тебе больше не писать о том, чего не знаешь.
— Я не нуждаюсь в твоих советах!
— Тогда зачем позвал меня?
— Убирайся! — вдруг грозно потребовал Шмаков.
Наконец-то наши желания совпали! Всё утро я страстно мечтал поскорей покинуть грязную комнату Ильи. Но Шмаков вместо того, чтобы посторониться и пропустить меня, почему-то, злобно сверкая глазами, подскочил вплотную, загородив путь на свободу своим мощным, пышущим гневом телом.
— Не умеешь писать — не берись, — зачем-то сказал я.
— Ах ты, гад! Да я вышвырну тебя вон! — заорал Шмаков, схватил меня за воротник и потащил к двери. Раздался треск рвущейся рубахи.
С трудом оттолкнув злобствующего писателя, я вылетел на улицу. На свободе, ощупав испорченную рубаху, я возмущенно закричал:
— Отдай воротник, вредитель! Ты не писатель, ты вредитель!
— Вон! — топая ногами, заревел Шмаков. — Убирайся вон, подонок!
Тихая улочка огласилась лаем собак, из окна дома, где жил Шмаков, высунулась испуганная хозяйка и погрозила мне, невинному оборванцу, кулаком.
Униженный и оскорбленный, я должен был бы разобраться, призвать к ответу Шмакова, забрать оставшийся у него воротник, но, увы, сейчас всё это могло бы обернуться против меня.
Нет, я вовсе не хотел скандалить и побрёл на станцию, ещё долго слыша в след собачью брань.
— А фамилии? Какой дурацкий у тебя подбор! И кооперативов с названиями «Обмер» или«Обман» не бывает, и шутки у тебя преимущественно плоские…
— Эх, плохо ты юмор-то понимаешь, — раздраженно заключил Шмаков.
Наступило тягостное молчание. Наконец Шмаков спросил:
— Как тебе концовка повести?
Её окончание напоминало когда-то нашумевшее произведение Кунина «Интердевочка», и я сказал:
— Чувствуется влияние отечественной литературы перестроечного периода.
— Слушай, может быть, перевести на английский и послать в американские художественные журналы?
— Будет международный скандал, — попытался пошутить я.
— Это ещё почему?
— Из-за щенка. У тебя фигурирует щенок породы рокфеллер.
— Не рокфеллер, а ротфеллер. Что-то тебе слышится всё не то, что надо.
— И порода называется не ротфеллер, а…
— У тебя всё? — грубо прервал меня Шмаков.
— Советую тебе больше не писать о том, чего не знаешь.
— Я не нуждаюсь в твоих советах!
— Тогда зачем позвал меня?
— Убирайся! — вдруг грозно потребовал Шмаков.
Наконец-то наши желания совпали! Всё утро я страстно мечтал поскорей покинуть грязную комнату Ильи. Но Шмаков вместо того, чтобы посторониться и пропустить меня, почему-то, злобно сверкая глазами, подскочил вплотную, загородив путь на свободу своим мощным, пышущим гневом телом.
— Не умеешь писать — не берись, — зачем-то сказал я.
— Ах ты, гад! Да я вышвырну тебя вон! — заорал Шмаков, схватил меня за воротник и потащил к двери. Раздался треск рвущейся рубахи.
С трудом оттолкнув злобствующего писателя, я вылетел на улицу. На свободе, ощупав испорченную рубаху, я возмущенно закричал:
— Отдай воротник, вредитель! Ты не писатель, ты вредитель!
— Вон! — топая ногами, заревел Шмаков. — Убирайся вон, подонок!
Тихая улочка огласилась лаем собак, из окна дома, где жил Шмаков, высунулась испуганная хозяйка и погрозила мне, невинному оборванцу, кулаком.
Униженный и оскорбленный, я должен был бы разобраться, призвать к ответу Шмакова, забрать оставшийся у него воротник, но, увы, сейчас всё это могло бы обернуться против меня.
Нет, я вовсе не хотел скандалить и побрёл на станцию, ещё долго слыша в след собачью брань.
Страница 3 из 3
