Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
Добавить в моё избранное
68 мин, 42 сек 16907
Парень дёрнул руками, с ужасом уставился на Молчанова, открыв рот. Два человека в белых халатах тут же кинулись к нему, но были остановлены поднятой вверх рукой Молчанова.
— Товарищ капитан, — прошептал Павел Алексеевич, — что… что случилось… где я? Что с Вами?
Парень хлопал широко открытыми глазами, его слова, будто с каждой буквой, становились всё громче и громче. Последняя фраза уже криком вырывалась из его рта, он попытался встать, но тут же плюхнулся обратно на стул.
— Спокойно, Паша, ты ещё слаб. Действие лекарства ещё не закончилось. Сиди спокойно, ладно?
Рука парня дёрнулась.
— Какого лекарства? Товарищ капитан… Какого лекарства? Товарищ…
Павел снова и снова твердил одни и те же слова. Он не мог остановиться. Через полминуты он уже смотрел куда-то сквозь Молчанова и повторял одно и то же.
Молчанов махнул рукой.
— Уведите. Хлорпромазина внутремышечно…
Трясущегося Павла Алексеевича подняли под руки и увели.
— Товарищ капитан… какого лекарства… — всё повторял он, даже не сопротивляясь.
Молчанов разглядывал исписанные листки. Был поздний вечер, и тяжёлое летнее солнце заваливалось на горизонт, растекаясь красным моторным маслом по всему небу. Духота потихоньку спадала, но Николай Петрович Молчанов сидел без своего халата; ворот голубой рубашки был растёгнут. От тяжёлых раздумий его оторвал стук в дверь.
— Можно, Николай Петрович, — в дверном проёме появилась маленькая голова, с такими же маленькими глазками.
— А, Тычков, входи, ждал тебя.
Вошедший человек сел напротив Молчанова тут же закинул ногу на ногу. Его маленькие глаза шустро скользили по Николаю Петровичу, на лице было подобие улыбки.
— Опять буянил? — спросил Тычков.
— Да не то чтобы… — произнёс Молчанов, не отрываясь от бумаг, — опять писал. Не так, как обычно, правда…
— Не так?
— С закрытыми глазами. Во сне. Молча, пришёл сюда ко мне, кинул на стол кипу своих бумажек и уселся… Вот так же, как ты. Я оторопел, естесственно, немного. Позвал санитаров, вставил им за то, что пациент оказался у меня в кабинете. Да ещё какой пациент! Потом он начал писать, мы все наблюдали. Сидел неподвижно, лишь скрипел своей ручкой, потом начал плакать, потом резко дёрнулся, бросил ручку, откинулся на стуле.
— Удивительный персонаж!
— Хватит, Тычков! Это тебе не комедия, а мы тут не режиссёры-постановщики! Это пациент с глубокой шизофренией, очень тяжёлый случай.
Улыбка сползла с лица Тычкова. Опустил ногу на пол, а руки положил на колени. Строгий тон Молчанова любого мог поставить на место.
— Да, извините, Николай Петрович, — сказал он.
— Ладно, не время нам с тобой извиняться, такие мы с тобой люди. Разные, — сказав последнее слово, Молчанов посмотрел Тычкову в глаза, — но работа у нас одна, понимаете? Жалко паренька…
— Николай Петрович, — глядя в пол, произнёс Тычков, — тут пациенты годами лежат и с менее тяжёлыми случаями, а этот…
— А этот… — Молчанов заглянул прямо в глаза Тычкову, — … а этот сегодня, открыв глаза, сидя прямо на том самом месте, где сейчас сидишь ты, понял, что что-то не так. И что его видения не те, что раньше, понимаешь?
— То есть?
— Он впервые за четыре дня, что содержится у нас, взглянул на меня здоровыми глазами. Да, он до сих пор называл меня товарищем капитаном, но я уже не выглядел в его глазах бравым полицейским. Он, наконец-то, увидел доктора Молчанова. Он воспринимал мои слова адекватно. Так, как я их говорил.
— Но как? Как он… победил свои галлюцинации… Так… так быстро, — Тычков не на шутку изумился.
— Ответ тут.
Молчанов кинул два листа перед Тычковым. Тот схватил их и начал жадно читать. Его маленькие глазки бегали из стороны в сторону. Затем он вернул их Молчанову.
— Ничего не понимаю. Куда там завели его фантазии и как это связано с тем, что он понял, наконец, где находится…
— Не совсем понял ещё. Я распорядился ему вколоть хлорпромазина, поэтому он сейчас опять в своих снах.
— Но зачем? А если он опять вернётся туда…
— Не думаю. Когда он очнулся, то начал просто истерить. Чтобы избежать последствий я распорядился вколоть маленькую дозу хлорпромазина. Но вот что я думаю, Сергей Дмитриевич. Эта его последняя писанина… Он… Он будто вырвался. Словно перепрыгнул из мира своих фантазий в наш мир, попутно задев что-то среднее, что-то похожее на обычный кошмарный сон, который связан с реальными воспоминаниями.
— Словно за кошмарами есть другой мир, в котором мы можем существовать, который реальнее, чем сны… — прошептал Тычков.
— Что?
— Человеческий мозг непостижим, профессор, — улыбнулся Тычков, — каждый сходит с ума по-своему и у каждого в голове есть своя планета, на которой он хочет сойти с ума.
— Ну, хватит, Сергей Дмитриевич.
— Товарищ капитан, — прошептал Павел Алексеевич, — что… что случилось… где я? Что с Вами?
Парень хлопал широко открытыми глазами, его слова, будто с каждой буквой, становились всё громче и громче. Последняя фраза уже криком вырывалась из его рта, он попытался встать, но тут же плюхнулся обратно на стул.
— Спокойно, Паша, ты ещё слаб. Действие лекарства ещё не закончилось. Сиди спокойно, ладно?
Рука парня дёрнулась.
— Какого лекарства? Товарищ капитан… Какого лекарства? Товарищ…
Павел снова и снова твердил одни и те же слова. Он не мог остановиться. Через полминуты он уже смотрел куда-то сквозь Молчанова и повторял одно и то же.
Молчанов махнул рукой.
— Уведите. Хлорпромазина внутремышечно…
Трясущегося Павла Алексеевича подняли под руки и увели.
— Товарищ капитан… какого лекарства… — всё повторял он, даже не сопротивляясь.
Молчанов разглядывал исписанные листки. Был поздний вечер, и тяжёлое летнее солнце заваливалось на горизонт, растекаясь красным моторным маслом по всему небу. Духота потихоньку спадала, но Николай Петрович Молчанов сидел без своего халата; ворот голубой рубашки был растёгнут. От тяжёлых раздумий его оторвал стук в дверь.
— Можно, Николай Петрович, — в дверном проёме появилась маленькая голова, с такими же маленькими глазками.
— А, Тычков, входи, ждал тебя.
Вошедший человек сел напротив Молчанова тут же закинул ногу на ногу. Его маленькие глаза шустро скользили по Николаю Петровичу, на лице было подобие улыбки.
— Опять буянил? — спросил Тычков.
— Да не то чтобы… — произнёс Молчанов, не отрываясь от бумаг, — опять писал. Не так, как обычно, правда…
— Не так?
— С закрытыми глазами. Во сне. Молча, пришёл сюда ко мне, кинул на стол кипу своих бумажек и уселся… Вот так же, как ты. Я оторопел, естесственно, немного. Позвал санитаров, вставил им за то, что пациент оказался у меня в кабинете. Да ещё какой пациент! Потом он начал писать, мы все наблюдали. Сидел неподвижно, лишь скрипел своей ручкой, потом начал плакать, потом резко дёрнулся, бросил ручку, откинулся на стуле.
— Удивительный персонаж!
— Хватит, Тычков! Это тебе не комедия, а мы тут не режиссёры-постановщики! Это пациент с глубокой шизофренией, очень тяжёлый случай.
Улыбка сползла с лица Тычкова. Опустил ногу на пол, а руки положил на колени. Строгий тон Молчанова любого мог поставить на место.
— Да, извините, Николай Петрович, — сказал он.
— Ладно, не время нам с тобой извиняться, такие мы с тобой люди. Разные, — сказав последнее слово, Молчанов посмотрел Тычкову в глаза, — но работа у нас одна, понимаете? Жалко паренька…
— Николай Петрович, — глядя в пол, произнёс Тычков, — тут пациенты годами лежат и с менее тяжёлыми случаями, а этот…
— А этот… — Молчанов заглянул прямо в глаза Тычкову, — … а этот сегодня, открыв глаза, сидя прямо на том самом месте, где сейчас сидишь ты, понял, что что-то не так. И что его видения не те, что раньше, понимаешь?
— То есть?
— Он впервые за четыре дня, что содержится у нас, взглянул на меня здоровыми глазами. Да, он до сих пор называл меня товарищем капитаном, но я уже не выглядел в его глазах бравым полицейским. Он, наконец-то, увидел доктора Молчанова. Он воспринимал мои слова адекватно. Так, как я их говорил.
— Но как? Как он… победил свои галлюцинации… Так… так быстро, — Тычков не на шутку изумился.
— Ответ тут.
Молчанов кинул два листа перед Тычковым. Тот схватил их и начал жадно читать. Его маленькие глазки бегали из стороны в сторону. Затем он вернул их Молчанову.
— Ничего не понимаю. Куда там завели его фантазии и как это связано с тем, что он понял, наконец, где находится…
— Не совсем понял ещё. Я распорядился ему вколоть хлорпромазина, поэтому он сейчас опять в своих снах.
— Но зачем? А если он опять вернётся туда…
— Не думаю. Когда он очнулся, то начал просто истерить. Чтобы избежать последствий я распорядился вколоть маленькую дозу хлорпромазина. Но вот что я думаю, Сергей Дмитриевич. Эта его последняя писанина… Он… Он будто вырвался. Словно перепрыгнул из мира своих фантазий в наш мир, попутно задев что-то среднее, что-то похожее на обычный кошмарный сон, который связан с реальными воспоминаниями.
— Словно за кошмарами есть другой мир, в котором мы можем существовать, который реальнее, чем сны… — прошептал Тычков.
— Что?
— Человеческий мозг непостижим, профессор, — улыбнулся Тычков, — каждый сходит с ума по-своему и у каждого в голове есть своя планета, на которой он хочет сойти с ума.
— Ну, хватит, Сергей Дмитриевич.
Страница 17 из 19
