Шизофрения

А вот чтением книг занимали себя лишь двое, причём один из них — невзрачный мужичок средних лет — листал брошюру какой-то очередной евангелистской секты. Деградация и мракобесие. Похоже, мне посчастливилось жить в конце Истории, чему я несказанно рад. Разрушение привлекательно. Разрушение эффектно. Много ли найдётся желающих поглядеть как строят дом? Зато, когда здание взрывают, зрителей столько, что не протолкнуться. Тут, главное, самому не оказаться под обломками. Я не окажусь. Я осторожный.

В вагоне никому не было до меня никакого дела, но я всё равно старался не привлекать внимания. По привычке. По той же самой привычке, в силу которой я, в отличие от окружающих, разглядывал их пристально, хотя и без интереса. Не напрямую, конечно, разглядывал, а исподволь: кого боковым зрением, кого в тёмном зеркале оконного стекла. И без малейшего напряжения.

Так, должно быть, опытный канатоходец, ступая по натянутой верёвке, не думает, куда ему ставить ногу. А о чём думает? Да чёрт его знает. Может, о том, что жена борщ пересолила. Это нормально. Профессионалу мысли о работе только мешают в работе. Тренированные разум и тело сами знают, как поступить. Мозг следует намеченному плану, а тело выполняет его команды. И всё получается. У меня всегда всё получается.

Я стоял между сиденьями, наполовину отвернувшись к дверям. Капюшон серой толстовки был снят. Я натяну его позже, когда выйду из вагона, а пока достаточно жёлтой бейсболки.

Спасибо американцам! До чего же полезная вещь эта бейсболка.

Нынче камер видеонаблюдения понавтыкали где ни попадя. Это стало бы проблемой, если б их не монтировали существенно выше человеческого роста. Да и качество, как правило, хуже, чем дерьмовое — хрен что разглядишь. У нас все, даже очень богатые, экономят на безопасности.

К счастью для тех, кто представляет опасность.

Потому — нацепил бейсболку, голову чуток опустил и всё. Чёрта с два потом мою физиономию под козырьком разглядишь. Толстовка или свободная куртка скроют особенности телосложения. Если сутулишься, расправь плечи, а если наоборот — сутулься. Кинь что-нибудь в обувь, чтобы немного мешало ступать — по пуговице, например — и походка изменится. Из всех примет останется только рост. Маловато? Верно, маловато. Ну, так можно подкинуть, запоминайте на здоровье. Толстовка на мне серая. Дешевые джинсы грязновато-синие. Зато бейсболка жёлтая, а кеды красные. Вот их-то и запомнит тот, кто всё же глянул на меня мельком. Если, вдруг, завтра его попросят меня описать, скажет: мужик в жёлтой бейсболке и красных кедах.

То и другое, да и толстовку тоже, я надел в кустах рядом с конечной станцией метро, которая, кстати, от моего дома на другом конце города.

После работы выброшу.

Когда изучал пути отхода, заприметил тихий дворик. Там, возле помойки, я и припрятал свёрток с чёрными бейсболкой и кедами, да простенькой синей ветровкой.

Впрочем, до возвращения домой придётся ещё раз переодеться уже в обычную свою одежду — мешковатую и неказистую, какая более всего подходит спившемуся интеллигенту.

Работаю я — неофициально, разумеется — кем-то вроде кладовщика на полулегальном складе контрафакта. Хозяева, бизнесмены из Закавказья, платят мало, но исправно. По крайней мере, мне. Меня ценят. Я исполнительный, неприхотливый и живу неподалёку, на городской окраине в тесной однокомнатной хрущёвке.

Район этот был гопницким с момента застройки, потому как до хрущёвок здесь стояли заводские бараки. Гопницким он остался и по сей день, с той лишь разницей, что если прежде местное население занималось грабежами, развлекалось пьяными дебошами и работало на заводе, то теперь — не работает. В заводских корпусах сегодня склады контрафактной продукции и общежития для трудовых мигрантов. Есть, правда, ещё шиномонтаж, но для трудоустройства населения бывшей рабочей окраины его маловато.

Местных, впрочем, повальная безработица беспокоит не слишком — ничто больше не отвлекает от пьянства, грабежей и дебошей.

Я переехал сюда два года назад, якобы пропив хорошую двушку в центре, и в первую же неделю после переезда оказался избитым и ограбленным.

Четверо недорослей грамотно обложили меня у гаражей, сразу лишив возможности спастись бегством.

Отбиваться я даже и не думал. Не то, чтобы это было вовсе уж невозможным, но четверо здоровых лбов — опасность, с которой приходится считаться, а любое сопротивление их только озлобило бы.

В кармане у меня лежал нож — никчёмная безделушка, купленная в привокзальном киоске. Неопытный человек таким даже консервную банку вскроет с трудом, но в умелых руках шаткое лезвие из дерьмовой стали отменно вскрывает артерии и режет сухожилия.

Мои руки умелые.

Мне бы хватило минуты, чтобы оставить на тёмном пустыре у гаражей только трупы да инвалидов. Правда, самому вряд ли удалось бы избежать пристального и совершенно ненужного внимания органов.