Движением, успевшим за это утро превратиться в нечто вроде нервного тика, Барстоу снова прижался лицом к грязному стеклу широкого центрального окна своей студии и тревожно вгляделся вдаль, вдоль людной городской улицы, ведущей на запад в направлении Манхэттена.
Добавить в моё избранное
12 мин, 20 сек 3187
Эта стая казалась слегка более пестрой, чем привычные голуби Манхэттена. Дело было не только в их необычном и красочном оперении — от игривых завитушек и звезд, похожих на работы Матисса, до размытых переходов цвета в стиле Моне и четких геометрических узоров из черных, серых и грязно-белых элементов, сильно напоминающих абстракции Мондриана, — их тела тоже сильно отличались друг от друга. Например, голубь, клюющий подоконник совсем рядом с левой рукой Барстоу, был размером с кошку, а на спине его отчетливо просматривался горб. Другой, рядом с первым, был настолько узким и тонким, что его тело казалось змееподобным продолжением шеи. А рядом сидел пульсирующий пернатый пузырь с крыльями и странно перекошенным клювом.
Барстоу тайком оглянулся, дабы убедиться, что Ретч и Эрнестин поглощены описаниями и подсчетами. Затем снова выглянул на улицу и пришел в ужас, заметив, что один из голубей слез с подоконника и начал неуклюже, но уверенно шагать вверх по грязному оконному стеклу, присасываясь к нему толстыми, словно резиновыми лапками. Другой, поочередно сжимая и вытягивая тело странными, болезненными и неприятными толчками, полз вверх по нижней стороне поручня пожарной лестницы и больше всего напоминал червя с яркими блестящими глазами. Барстоу снова исподтишка взглянул на гостей, убедился, что они не заметили ничего необычного, и сделал несколько быстрых и резких движений, которые, к его облегчению, испугали голубей. Стая неуклюже снялась с подоконника и пожарной лестницы и скрылись из виду. Наконец, после обсуждений и планирования, которые, казалось, тянулись целую вечность, Ретч и Эрнестин вместе с вызванным наверх шофером спустились в скрипящем лифте, унося с собой очень приличную подборку полотен и оставив Барстоу наедине с его триумфом и колоссальной усталостью.
Он подошел к табурету, стоявшему рядом с мольбертом, и с глубоким вздохом опустился на него. Ему понадобится некоторое время, чтобы набраться сил и пошевелиться. До Барстоу донесся тихий звук открывшейся позади него двери, и он улыбнулся, слыша раздающийся все ближе и ближе скрип половых досок студии, проседающих под весом Луизы. Когда она наклонилась над ним, Барстоу с благодарностью вдохнул острый и слегка отдающий плесенью запах ее тела. Он почувствовал тяжесть гигантских грудей, опустившихся ему на плечи, и вздрогнул от удовольствия, когда она начала неразборчиво ворковать и гладить его по голове с нежностью, кажущейся невероятной для ее устрашающих огромных когтей.
— Ему понравились картины, — пробормотал Барстоу, расслабленно откидываясь спиной на ее обширный живот. — Он готов купить все работы, которые я нарисую. Мы разбогатеем, Луиза, ты и я. И миллионы будут восхищаться твоим портретом. Миллионы. Они увидят, насколько ты прекрасна.
Она снова заворковала, затем осторожно втянула когти и принялась массировать его узкие плечи, чтобы снять напряжение.
Барстоу тайком оглянулся, дабы убедиться, что Ретч и Эрнестин поглощены описаниями и подсчетами. Затем снова выглянул на улицу и пришел в ужас, заметив, что один из голубей слез с подоконника и начал неуклюже, но уверенно шагать вверх по грязному оконному стеклу, присасываясь к нему толстыми, словно резиновыми лапками. Другой, поочередно сжимая и вытягивая тело странными, болезненными и неприятными толчками, полз вверх по нижней стороне поручня пожарной лестницы и больше всего напоминал червя с яркими блестящими глазами. Барстоу снова исподтишка взглянул на гостей, убедился, что они не заметили ничего необычного, и сделал несколько быстрых и резких движений, которые, к его облегчению, испугали голубей. Стая неуклюже снялась с подоконника и пожарной лестницы и скрылись из виду. Наконец, после обсуждений и планирования, которые, казалось, тянулись целую вечность, Ретч и Эрнестин вместе с вызванным наверх шофером спустились в скрипящем лифте, унося с собой очень приличную подборку полотен и оставив Барстоу наедине с его триумфом и колоссальной усталостью.
Он подошел к табурету, стоявшему рядом с мольбертом, и с глубоким вздохом опустился на него. Ему понадобится некоторое время, чтобы набраться сил и пошевелиться. До Барстоу донесся тихий звук открывшейся позади него двери, и он улыбнулся, слыша раздающийся все ближе и ближе скрип половых досок студии, проседающих под весом Луизы. Когда она наклонилась над ним, Барстоу с благодарностью вдохнул острый и слегка отдающий плесенью запах ее тела. Он почувствовал тяжесть гигантских грудей, опустившихся ему на плечи, и вздрогнул от удовольствия, когда она начала неразборчиво ворковать и гладить его по голове с нежностью, кажущейся невероятной для ее устрашающих огромных когтей.
— Ему понравились картины, — пробормотал Барстоу, расслабленно откидываясь спиной на ее обширный живот. — Он готов купить все работы, которые я нарисую. Мы разбогатеем, Луиза, ты и я. И миллионы будут восхищаться твоим портретом. Миллионы. Они увидят, насколько ты прекрасна.
Она снова заворковала, затем осторожно втянула когти и принялась массировать его узкие плечи, чтобы снять напряжение.
Страница 4 из 4
