Бабушек, торгующих цветами, в Городке не так много. Иной раз не знаешь, где купить букет ромашек в подарок жене или длинный мясистый гладиолус в намек любовнице. Есть, правда, на окраине Городка одни ворота, возле которых с раннего утра собираются бабки с корзинами цветов. Однако букетов ко дню рождения у них не покупают, здесь запасаются цветами только те, кто входит в ворота.
Добавить в моё избранное
5 мин, 44 сек 4038
Когда мне позвонили, что ты в реанимации, у меня прямо сердце упало. Хоть и жили поврозь давно, а все-таки ты для меня — самый близкий человек. Я сорвалась с работы — и в больницу. А там уж Зинаида твоя, состояние, говорит, безнадежное. Поплакали мы с ней вдвоем, чего теперь-то делить? Обе ведь любили… Потом следователь появился, говорит, проникающее ранение черепа острым предметом — топором или штыковой лопатой. Чья работа — неизвестно, ждем, может перед смертью очнется и хоть слово скажет. И мы тоже ждать стали. Ох, знал бы ты, что я за это время пережила! Но ты так ничего и не сказал.
Уж как Зинаида на похоронах убивалась, как слезы лила, думали водой не отпоим. Но ничего, отошла, через полгода вышла замуж и укатила со своим в Ессентуки. С тех пор на могилке-то и не была, поди… А я вот — здесь. Оградку новую поставила. И фотографию на памятник увеличила. Из нашей с тобой сделана, узнаешь? Из самой первой. Очень ты хорошо на ней улыбаешься! И меня еще любишь… Не то что вот на этих, последних: взгляд пустой, и улыбка не та. Оскал какой-то, а не улыбка. Вообще на себя прежнего не похож, чужой — и все… Но ты не сомневайся, я каждую памятку твою храню, все подарки, письма, открытки и даже вот это!
Женщина поднялась со скамеечки, шагнула за оградку, открыла багажник машины и вынула небольшую, тщательно заточенную саперную лопатку.
— Узнаешь острый предмет? — улыбнулась она. — Так ведь и не нашли ее! Потому что хорошо была спрятана, не дома и не в гараже, где шарились, а в лесу, далеко. Я ее сначала в речку бросить хотела, а потом решила — сохраню. Все-таки память!
Она положила лопатку на стол, рядом с фотографиями.
— Вот такие дела, дорогой. Не хотел ты клятву исполнять, да исполнил. А я… — она вернулась к машине и вынула из багажника небольшой черный ящичек на треногом штативе. — Мне что теперь делать? Я ведь еще крепче твоего поклялась, и Славка Морок слышал — фотографироваться вдвоем с тобой каждый год, до самой смерти. До самой моей смерти.
Она установила штатив в оградке напротив скамеечки, откинула черную крышку ящика, за которой оказался объектив.
— Честно говоря, я сама не знаю, что со мной происходит. Наши последние фотографии… я ведь почти не смотрю на них. Не могу себя заставить. Мне страшно. Но это ничего не меняет. Я чувствую, что обязана фотографироваться с тобой каждый год! Понимаешь, обязана! Иначе просто умру! Так что извини, дорогой…
Она взяла со столика лопату, воткнула ее в могильный холмик и принялась копать. Земля была мягкая, как пух…
Уж как Зинаида на похоронах убивалась, как слезы лила, думали водой не отпоим. Но ничего, отошла, через полгода вышла замуж и укатила со своим в Ессентуки. С тех пор на могилке-то и не была, поди… А я вот — здесь. Оградку новую поставила. И фотографию на памятник увеличила. Из нашей с тобой сделана, узнаешь? Из самой первой. Очень ты хорошо на ней улыбаешься! И меня еще любишь… Не то что вот на этих, последних: взгляд пустой, и улыбка не та. Оскал какой-то, а не улыбка. Вообще на себя прежнего не похож, чужой — и все… Но ты не сомневайся, я каждую памятку твою храню, все подарки, письма, открытки и даже вот это!
Женщина поднялась со скамеечки, шагнула за оградку, открыла багажник машины и вынула небольшую, тщательно заточенную саперную лопатку.
— Узнаешь острый предмет? — улыбнулась она. — Так ведь и не нашли ее! Потому что хорошо была спрятана, не дома и не в гараже, где шарились, а в лесу, далеко. Я ее сначала в речку бросить хотела, а потом решила — сохраню. Все-таки память!
Она положила лопатку на стол, рядом с фотографиями.
— Вот такие дела, дорогой. Не хотел ты клятву исполнять, да исполнил. А я… — она вернулась к машине и вынула из багажника небольшой черный ящичек на треногом штативе. — Мне что теперь делать? Я ведь еще крепче твоего поклялась, и Славка Морок слышал — фотографироваться вдвоем с тобой каждый год, до самой смерти. До самой моей смерти.
Она установила штатив в оградке напротив скамеечки, откинула черную крышку ящика, за которой оказался объектив.
— Честно говоря, я сама не знаю, что со мной происходит. Наши последние фотографии… я ведь почти не смотрю на них. Не могу себя заставить. Мне страшно. Но это ничего не меняет. Я чувствую, что обязана фотографироваться с тобой каждый год! Понимаешь, обязана! Иначе просто умру! Так что извини, дорогой…
Она взяла со столика лопату, воткнула ее в могильный холмик и принялась копать. Земля была мягкая, как пух…
Страница 2 из 2
