Троллев мост

Она оставила мне письмо: пятнадцать машинописных страниц, ни единой опечатки, и каждое слово — правда. Даже постскриптум, где было написано: «Ты ведь не любишь меня. И никогда не любил.»

Я надел пальто, вышел из дому, и просто побрел вперед, ошеломленно и несколько оцепенело.

На земле не было снега, но стоял мороз, и опавшая листва хрустела у меня под ногами. Деревья черными скелетами стояли на сером фоне шершавого зимнего неба.

Я шел вдоль дороги. Мимо проносились машины, спеша кто в Лондон, кто обратно. Я оступился на ветке, незаметной в куче темных листьев, порвал брюки и оцарапал ногу.

Я дошел до соседней деревни. Дорогу пересекала речка, и по ее берегу шла тропка, которую я раньше не видел. Я пошел по ней, глядя на местами замерзшую воду. Река журчала, плескалась и пела.

Прямая и почти заросшая травой тропка уходила в поля.

На обочине я заметил камешек, почти вросший в землю. Я поднял его и счистил грязь. На запекшейся фиолетовой поверхности появился странный радужный отблеск. Я сунул его в карман пальто и держал в кулаке, шагая дальше, и это утешало и грело душу.

Река устремилась в сторону, через поля, а я молча шел по тропу.

Я шел еще примерно с час, и потом увидел дома на насыпи — новые, маленькие, приземистые.

А потом я увидел мост, и понял, где я: на старых путях, только я пришел сюда с другой стороны.

На опоре моста виднелась надпись «Барри любит Сьюзан», и вездесущая эмблема «Национального фронта».

Я стоял под мостом, под аркой красного кирпича, посреди оберток от мороженого и пакетиков из-под чипсов, и смотрел, как мое дыхание паром разносится в морозном вечернем воздухе.

Штанина присохла к разодранной в кровь ноге.

Над головой, по мосту, проезжали машины: я слышал, как в одной громко играло радио.

— Эй, — негромко позвал я, чувствуя себя неловко, глупо. — Эй!

Ответа не было. Ветер шевелил мусор и листья.

— Я вернулся. Я сказал, что вернусь. И вернулся. Эй!

Тишина.

Стоя под мостом, я заплакал, глупо, безмолвно всхлипывая.

Рука коснулась моего лица, и я поднял глаза.

— Не думал, что ты вернешься, — сказал тролль.

Теперь мы с ним были одного роста, но в остальном он не изменился. В длинных нечесаных волосах были сухие листья, а в глазах — тоска и одиночество.

Я пожал плечами, и вытер лицо рукавом пальто.

— Я вернулся.

По мосту, один за другим, пробежали трое мальчишек, что-то громко вопя.

— Я тролль, — тихо, испуганно прошептал тролль. — Фи-фай-фе-фоль.

Он дрожал.

Я протянул руку и пожал его огромную когтистую лапу. И улыбнулся.

— Ну и хорошо, — сказал я ему. — Честно. Хорошо.

Тролль кивнул.

Он опрокинул меня на землю, на кучу листьев и мусора, и улегся прямо на меня. Потом он поднял голову, и открыл рот, и съел мою жизнь, впившись в нее крепкими острыми зубами.

Когда тролль закончил, он поднялся и отряхнул одежду. Он сунул руку в карман пальто и вытащил оплавленный, запекшийся кусок шлака.

Он протянул его мне.

— Это тебе, — сказал тролль.

Я глядел на него: он стоял, полный моей жизни, чувствуя себя в ней легко и удобно, словно все эти годы она принадлежала ему. Я взял камешек из его пальцев, и понюхал его. Он все еще пах паровозом, с которого упал столько лет назад. Я плотно сжал его в своем волосатом кулаке.

— Спасибо, — сказал я.

— Желаю удачи, — сказал тролль.

— Да. Ладно. Тебе того же.

Тролль ухмыльнулся моей ухмылкой.

Он повернулся ко мне спиной и пошел обратно по тому пути, которым я пришел сюда, обратно в деревню, обратно в пустой дом, из которого я ушел сегодня утром, и он что-то насвистывал по пути.

С тех пор я здесь. Прячусь. Жду. Я часть моста.

Я смотрю из тени, как мимо идут люди: как они выгуливают собак, беседуют, занимаются своими делами. Иногда люди заходят ко мне под мост — просто постоять, помочиться, заняться любовью. Я смотрю на них, но ничего не говорю, и они никогда не замечают меня.

Фи-фай-фе-фоль.

Я здесь и останусь, в темноте, в арке под мостом. Я слышу всех вас, я слышу, как вы ходите — топ-топ — по моему мосту.

Я слышу вас.

Но не выйду.