В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образованности, дипломатических дарований, всего того, что блистало в тогдашнем обществе. Но вот — Конгресс окончился…
Добавить в моё избранное
42 мин, 44 сек 20369
Зденка пряла; её невестка готовила ужин для детей, игравших тут же в песке; Пётр с наигранной беззаботностью что-то насвистывал, занятый чисткой ятагана — длинного турецкого ножа; Георгий, облокотившись на стол, сжимал голову ладонями, был озабочен, глаз не сводил с дороги и всё время молчал.
Я же, как и все остальные, поддавшись тоскливому настроению, меланхолично глядел на вечерние облака, обрамлявшие золотую полосу неба, и на очертания монастыря, поднимавшегося над сосновым лесом.
Этот монастырь, как я узнал позднее, славился некогда чудотворной иконой богоматери, которую, по преданию, принесли ангелы и оставили её на ветвях дуба. Но в начале минувшего века в те края вторглись турки, они перерезали монахов и разорили монастырь. Оставались только стены и часовня, где службу совершал некий отшельник. Он водил посетителей по развалинам и давал приют богомольцам, которые по пути от одной святыни к другой охотно останавливались в монастыре «божьей матери дубравной». Всё это, как я уже упомянул, мне стало известно лишь впоследствии, а в тот вечер занимала меня уж никак не археология Сербии. Как это нередко бывает, если только дашь волю своему воображению, я стал вспоминать прошлое, светлые дни детства, мою прекрасную Францию, которую я покинул ради далёкой и дикой страны. Я думал о герцогине де Грамон и — не буду этого скрывать — думал также о некоторых современницах ваших бабушек, чьи образы невольно проскользнули в моё сердце вслед за образом прелестной герцогини.
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги.
Георгий вдруг нарушил молчание:
— Скажи-ка, жена, в котором часу ушёл старик?
— В восемь часов, — ответила жена, — я слышала, как в монастыре ударили в колокол.
— Хорошо, — проговорил Георгий, — сейчас половина восьмого, не позднее.
И он замолчал, опять устремив глаза на большую дорогу, которая исчезала в лесу.
Я забыл вам сказать, милостивые государыни, что когда сербы подозревают в ком-нибудь вампира, то избегают называть его по имени или упоминать о нём прямо, ибо думают, что так его можно вызвать из могилы. Вот почему Георгий, когда говорил об отце, уже некоторое время называл его не иначе, как «старик».
Молчание продолжалось ещё несколько минут. Вдруг один из мальчиков, дёрнув Зденку за передник, спросил:
— Тётя, а когда дедушка придёт домой?
В ответ на столь неуместный вопрос Георгий дал ребёнку пощёчину.
Мальчик заплакал, а его младший брат, и удивлённый и испуганный, спросил:
— А почему нам нельзя говорить о дедушке?
Новая пощёчина — и он тоже примолк. Оба мальчика заревели, а взрослые перекрестились.
Но вот часы в монастыре медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся из лесу и направившуюся в нашу сторону.
— Он! — воскликнули в один голос Зденка, Пётр и их невестка. — Слава тебе, Господи!
— Господи, сохрани и помилуй нас! — торжественно проговорил Георгий. — Как знать, прошло ли уже или не прошло десять дней?
Все в ужасе посмотрели на него. Человек между тем всё приближался к нам. Это был высокий старик с белыми усами, с лицом бледным и строгим; двигался он с трудом, опираясь на палку. По мере того как он приближался, Георгий становился всё мрачней. Подойдя к нам, старик остановился и обвёл свою семью взглядом как будто не видящих глаз — до того они были у него тусклые и впалые.
— Что ж это, — сказал он, — никто не встаёт, никто не встречает меня? Что вы все молчите? Иль не видите, что я ранен?
Тут я заметил, что у старика левый бок весь в крови.
— Да поддержи отца, — сказал я Георгию, — а ты, Зденка, напоила бы его чем-нибудь, ведь он, того гляди, упадёт.
— Отец, — промолвил Георгий, подойдя к Горче, — покажи свою рану, я в этом знаю толк, перевяжу тебя…
Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолкнул его и обеими руками схватился за бок:
— Оставь, коли не умеешь, больно мне!
— Так ты в сердце ранен! — вскричал Георгий и весь побледнел. — Скорей, скорей раздевайся, так надо — слышишь!
Старик вдруг выпрямился во весь рост.
— Берегись, — сказал он глухо, — дотронешься до меня — прокляну! — Пётр встал между отцом и Георгием.
— Оставь его, — сказал он, — ты же видишь, больно ему.
— Не перечь, — проговорила жена, — знаешь ведь, он этого никогда не терпел.
В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с пастбища в облаке пыли. То ли пёс, сопровождавший стадо, не узнал старика хозяина, то ли другая была причина, но едва только он завидел Горчу, как остановился, ощетинился и начал выть, словно бы ему что-то показалось.
— Что с этим псом? — спросил старик, серчая всё более. — Что всё это значит? За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и собственный пёс меня не узнал?
Я же, как и все остальные, поддавшись тоскливому настроению, меланхолично глядел на вечерние облака, обрамлявшие золотую полосу неба, и на очертания монастыря, поднимавшегося над сосновым лесом.
Этот монастырь, как я узнал позднее, славился некогда чудотворной иконой богоматери, которую, по преданию, принесли ангелы и оставили её на ветвях дуба. Но в начале минувшего века в те края вторглись турки, они перерезали монахов и разорили монастырь. Оставались только стены и часовня, где службу совершал некий отшельник. Он водил посетителей по развалинам и давал приют богомольцам, которые по пути от одной святыни к другой охотно останавливались в монастыре «божьей матери дубравной». Всё это, как я уже упомянул, мне стало известно лишь впоследствии, а в тот вечер занимала меня уж никак не археология Сербии. Как это нередко бывает, если только дашь волю своему воображению, я стал вспоминать прошлое, светлые дни детства, мою прекрасную Францию, которую я покинул ради далёкой и дикой страны. Я думал о герцогине де Грамон и — не буду этого скрывать — думал также о некоторых современницах ваших бабушек, чьи образы невольно проскользнули в моё сердце вслед за образом прелестной герцогини.
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги.
Георгий вдруг нарушил молчание:
— Скажи-ка, жена, в котором часу ушёл старик?
— В восемь часов, — ответила жена, — я слышала, как в монастыре ударили в колокол.
— Хорошо, — проговорил Георгий, — сейчас половина восьмого, не позднее.
И он замолчал, опять устремив глаза на большую дорогу, которая исчезала в лесу.
Я забыл вам сказать, милостивые государыни, что когда сербы подозревают в ком-нибудь вампира, то избегают называть его по имени или упоминать о нём прямо, ибо думают, что так его можно вызвать из могилы. Вот почему Георгий, когда говорил об отце, уже некоторое время называл его не иначе, как «старик».
Молчание продолжалось ещё несколько минут. Вдруг один из мальчиков, дёрнув Зденку за передник, спросил:
— Тётя, а когда дедушка придёт домой?
В ответ на столь неуместный вопрос Георгий дал ребёнку пощёчину.
Мальчик заплакал, а его младший брат, и удивлённый и испуганный, спросил:
— А почему нам нельзя говорить о дедушке?
Новая пощёчина — и он тоже примолк. Оба мальчика заревели, а взрослые перекрестились.
Но вот часы в монастыре медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся из лесу и направившуюся в нашу сторону.
— Он! — воскликнули в один голос Зденка, Пётр и их невестка. — Слава тебе, Господи!
— Господи, сохрани и помилуй нас! — торжественно проговорил Георгий. — Как знать, прошло ли уже или не прошло десять дней?
Все в ужасе посмотрели на него. Человек между тем всё приближался к нам. Это был высокий старик с белыми усами, с лицом бледным и строгим; двигался он с трудом, опираясь на палку. По мере того как он приближался, Георгий становился всё мрачней. Подойдя к нам, старик остановился и обвёл свою семью взглядом как будто не видящих глаз — до того они были у него тусклые и впалые.
— Что ж это, — сказал он, — никто не встаёт, никто не встречает меня? Что вы все молчите? Иль не видите, что я ранен?
Тут я заметил, что у старика левый бок весь в крови.
— Да поддержи отца, — сказал я Георгию, — а ты, Зденка, напоила бы его чем-нибудь, ведь он, того гляди, упадёт.
— Отец, — промолвил Георгий, подойдя к Горче, — покажи свою рану, я в этом знаю толк, перевяжу тебя…
Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолкнул его и обеими руками схватился за бок:
— Оставь, коли не умеешь, больно мне!
— Так ты в сердце ранен! — вскричал Георгий и весь побледнел. — Скорей, скорей раздевайся, так надо — слышишь!
Старик вдруг выпрямился во весь рост.
— Берегись, — сказал он глухо, — дотронешься до меня — прокляну! — Пётр встал между отцом и Георгием.
— Оставь его, — сказал он, — ты же видишь, больно ему.
— Не перечь, — проговорила жена, — знаешь ведь, он этого никогда не терпел.
В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с пастбища в облаке пыли. То ли пёс, сопровождавший стадо, не узнал старика хозяина, то ли другая была причина, но едва только он завидел Горчу, как остановился, ощетинился и начал выть, словно бы ему что-то показалось.
— Что с этим псом? — спросил старик, серчая всё более. — Что всё это значит? За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и собственный пёс меня не узнал?
Страница 3 из 12
