Эту страшную историю и эту страшную женщину я вспомнил на днях, увидев на одном из пляжей, излюбленных богатыми людьми, всем известную парижанку, молодую, изящную, очаровательную, пользующуюся всеобщей любовью и уважением…
Добавить в моё избранное
7 мин, 9 сек 18562
История эта — дело уже давнее, но подобные вещи не забываются.
Один из моих друзей, живущий в маленьком провинциальном городке, пригласил меня погостить у него. Желая оказать мне достойный прием, он стал всюду водить меня, показывать хваленые виды, замки, фабрики, развалины; он показывал мне памятники, церкви, старые украшенные резьбой двери, деревья огромной вышины или причудливой формы — дуб святого Андрея и тис Рокбуаз.
Когда я с восторженными восклицаниями осмотрел все местные достопримечательности, мой приятель с огорчением объявил мне, что больше некуда ходить. Я с облегчением вздохнул. Значит, теперь можно будет немного отдохнуть в тени деревьев. Но вдруг У него вырвалось:
— Ах, да! У нас ведь еще осталась мать уродов, надо показать ее тебе.
Я спросил:
— Кто это мать уродов? Он сказал:
— Это ужасная женщина, настоящий дьявол, существо, которое каждый год нарочно производит на свет детей-калек, отвратительных, страшных, словом — уродов, и продает их людям, показывающим всякие диковины.
Люди, промышляющие этим мерзким делом, время от времени наведываются к ней, чтобы узнать, не произвела ли она на свет какого-нибудь нового выродка, и, если он им по вкусу, берут его, выплачивая матери ренту.
У нее одиннадцать таких детей. Она богачка.
Ты думаешь, я шучу, выдумываю, преувеличиваю. Нет, друг мой. То, что я тебе рассказываю, — правда, сущая правда.
Пойдем посмотреть на эту женщину. Потом я тебе скажу, как она стала заниматься производством этих уродов.
Он повел меня на окраину города.
Эта женщина шила в хорошеньком маленьком домике у самой дороги. Все было очень мило, заметен был порядок. Сад, полный цветов, благоухал. Можно было подумать, что здесь живет нотариус, удалившийся от дел.
Служанка ввела нас в маленькую деревенскую гостиную, и ужасная женщина вышла к нам.
Ей было лет сорок. Это была женщина высокая, с жесткими чертами лица, но хорошо сложенная, крепкая и здоровая, настоящий тип сильной крестьянки, полуживотное-полуженщина.
Она знала, что окружающие осуждают ее, и, казалось, принимала посетителей с каким-то злобным смирением.
Она спросила:
— Что вам угодно? Мой приятель сказал:
— Я слышал, что последний ваш ребенок — как все дети, что он нисколько не похож на своих братьев. Я хотел проверить. Правда ли это?
Она бросила на нас угрюмый, гневный взгляд и ответила:
— Ах, нет, сударь. Ах, нет! Он, может быть, еще хуже других. Не везет мне, не везет. Все такие, сударь, все такие, просто горе, и с чего это господь так немилостив к бедной женщине, у которой никого нет на свете, с чего это?
Она говорила быстро, лицемерно опустив глаза, похожая на хищного зверя, которому страшно. Она пыталась смягчит свой грубый голос, и было странно, что эти плаксивые слова, произносимые фальцетом, исходят из этого большого, ширококостного, угловатого, слишком сильного тела, которое как будто создано было для резких движений и которому пристало бы выть по-волчьи.
Мой приятель попросил:
— Мы хотели бы посмотреть на вашего ребенка.
Мне показалось, что она покраснела. Может быть, я ошибся? Помолчав немного, она сказала, возвысив голос:
— На что это вам?
И она подняла голову, бросая на нас быстрые, огнем сверкающие взгляды.
Мой спутник продолжал:
— Отчего вы нам не хотите показать его? Есть ведь люди, которым вы его показываете. Вы понимаете, о ком я говорю.
Она вздрогнула и, дав волю своему голосу, дав волю своему гневу, прокричала:
— Вы для этого и пришли, так ведь? Чтобы оскорблять меня, да? Оттого, что мои дети все равно как звери, так ведь? Вы его не увидите, нет, нет, не увидите. Убирайтесь, убирайтесь! И чего это вы донимаете меня?
Она наступала на нас, положив руки на бедра. Словно отклик на этот грубый голос, из соседней комнаты донеслось что-то вроде стона или, вернее, мяуканья, раздался жалобный крик идиота. Мороз пробежал у меня по коже. Мы отступили.
Мой приятель строго сказал:
— Берегитесь, чертовка (в народе ее называли чертовкой), берегитесь, когда-нибудь вам от этого плохо будет.
Она задрожала от ярости и, потрясая кулаками, вне себя, проревела:
— Убирайтесь! С чего это мне плохо будет? Убирайтесь! Подлецы!
Она готова была вцепиться в нас. Мы поспешили прочь, совершенно подавленные.
Когда мы выбрались из дому, приятель спросил меня:
— Ну? Видел? Что скажешь о ней? Я ответил:
— Так расскажи мне историю этой гадины.
И вот что он мне рассказал на обратном пути, пока мы медленно шли по широкой белой дороге, окаймленной нивами, готовыми к жатве, которые от легкого ветра, возникавшего порой, покрывались зыбью, точно море.
Один из моих друзей, живущий в маленьком провинциальном городке, пригласил меня погостить у него. Желая оказать мне достойный прием, он стал всюду водить меня, показывать хваленые виды, замки, фабрики, развалины; он показывал мне памятники, церкви, старые украшенные резьбой двери, деревья огромной вышины или причудливой формы — дуб святого Андрея и тис Рокбуаз.
Когда я с восторженными восклицаниями осмотрел все местные достопримечательности, мой приятель с огорчением объявил мне, что больше некуда ходить. Я с облегчением вздохнул. Значит, теперь можно будет немного отдохнуть в тени деревьев. Но вдруг У него вырвалось:
— Ах, да! У нас ведь еще осталась мать уродов, надо показать ее тебе.
Я спросил:
— Кто это мать уродов? Он сказал:
— Это ужасная женщина, настоящий дьявол, существо, которое каждый год нарочно производит на свет детей-калек, отвратительных, страшных, словом — уродов, и продает их людям, показывающим всякие диковины.
Люди, промышляющие этим мерзким делом, время от времени наведываются к ней, чтобы узнать, не произвела ли она на свет какого-нибудь нового выродка, и, если он им по вкусу, берут его, выплачивая матери ренту.
У нее одиннадцать таких детей. Она богачка.
Ты думаешь, я шучу, выдумываю, преувеличиваю. Нет, друг мой. То, что я тебе рассказываю, — правда, сущая правда.
Пойдем посмотреть на эту женщину. Потом я тебе скажу, как она стала заниматься производством этих уродов.
Он повел меня на окраину города.
Эта женщина шила в хорошеньком маленьком домике у самой дороги. Все было очень мило, заметен был порядок. Сад, полный цветов, благоухал. Можно было подумать, что здесь живет нотариус, удалившийся от дел.
Служанка ввела нас в маленькую деревенскую гостиную, и ужасная женщина вышла к нам.
Ей было лет сорок. Это была женщина высокая, с жесткими чертами лица, но хорошо сложенная, крепкая и здоровая, настоящий тип сильной крестьянки, полуживотное-полуженщина.
Она знала, что окружающие осуждают ее, и, казалось, принимала посетителей с каким-то злобным смирением.
Она спросила:
— Что вам угодно? Мой приятель сказал:
— Я слышал, что последний ваш ребенок — как все дети, что он нисколько не похож на своих братьев. Я хотел проверить. Правда ли это?
Она бросила на нас угрюмый, гневный взгляд и ответила:
— Ах, нет, сударь. Ах, нет! Он, может быть, еще хуже других. Не везет мне, не везет. Все такие, сударь, все такие, просто горе, и с чего это господь так немилостив к бедной женщине, у которой никого нет на свете, с чего это?
Она говорила быстро, лицемерно опустив глаза, похожая на хищного зверя, которому страшно. Она пыталась смягчит свой грубый голос, и было странно, что эти плаксивые слова, произносимые фальцетом, исходят из этого большого, ширококостного, угловатого, слишком сильного тела, которое как будто создано было для резких движений и которому пристало бы выть по-волчьи.
Мой приятель попросил:
— Мы хотели бы посмотреть на вашего ребенка.
Мне показалось, что она покраснела. Может быть, я ошибся? Помолчав немного, она сказала, возвысив голос:
— На что это вам?
И она подняла голову, бросая на нас быстрые, огнем сверкающие взгляды.
Мой спутник продолжал:
— Отчего вы нам не хотите показать его? Есть ведь люди, которым вы его показываете. Вы понимаете, о ком я говорю.
Она вздрогнула и, дав волю своему голосу, дав волю своему гневу, прокричала:
— Вы для этого и пришли, так ведь? Чтобы оскорблять меня, да? Оттого, что мои дети все равно как звери, так ведь? Вы его не увидите, нет, нет, не увидите. Убирайтесь, убирайтесь! И чего это вы донимаете меня?
Она наступала на нас, положив руки на бедра. Словно отклик на этот грубый голос, из соседней комнаты донеслось что-то вроде стона или, вернее, мяуканья, раздался жалобный крик идиота. Мороз пробежал у меня по коже. Мы отступили.
Мой приятель строго сказал:
— Берегитесь, чертовка (в народе ее называли чертовкой), берегитесь, когда-нибудь вам от этого плохо будет.
Она задрожала от ярости и, потрясая кулаками, вне себя, проревела:
— Убирайтесь! С чего это мне плохо будет? Убирайтесь! Подлецы!
Она готова была вцепиться в нас. Мы поспешили прочь, совершенно подавленные.
Когда мы выбрались из дому, приятель спросил меня:
— Ну? Видел? Что скажешь о ней? Я ответил:
— Так расскажи мне историю этой гадины.
И вот что он мне рассказал на обратном пути, пока мы медленно шли по широкой белой дороге, окаймленной нивами, готовыми к жатве, которые от легкого ветра, возникавшего порой, покрывались зыбью, точно море.
Страница 1 из 3
