Я простой пес, проживаю в краю, обреченном на постоянную деградацию, но при этом лишенном вечности смерти. Я проживаю там, где время оцепенело и замерло, превратившись в бдительного стража этих мест, там, где лучи света, пробиваясь изредка сквозь мглу, озаряют лишь скверные черты всего сущего. На место, отведенное мне, низвергается ярость бурь, но они никогда не могут выплеснуть всю свою силу. Если и случается какое-либо событие, то оно всегда бывает запоздалым и печальным. Все здесь лишено силы.
Добавить в моё избранное
14 мин, 23 сек 2771
Над домом в небе неизменно висит стареющая луна — может быть, это тоже необычное явление или просто мираж, который преследует нас? Вся картина в целом не кажется опасной, это лишь печальный образ запустения. Но когда ребятишки хотят найти страх, они обнаруживают привидения. Они не только имеют полное право, но даже обязаны разнести по всей округе страшные вести о колышущемся пламени свечей, о нетающих снеговиках, разгуливающих по дому манекенах и злобных пугалах. На меня, простого пса, они не обращают никакого внимания, когда я слежу за ними; кажется, что они никогда не видели ничего, кроме зловещей тени. Пугало колышется слегка и чуть подрагивает, словно под напором несуществующего ветра, оно не способно броситься за ними вдогонку. Нет, обитатели дома совершали разные грехи, но никогда не пугали чужих детей. Ребятишки отступают и бросаются наутек. Естественно, никто из взрослых им не верит. Любопытный факт: раньше люди не желали видеть в нас живых мертвецов — они могли выбирать между ненавистью и презрением к нам или просто нежеланием с нами встречаться, а теперь никто не верит, что мы живем после смерти. Однако оставим эти рассуждения и раскроем наконец тайну.
Их грех состоит не в том, что они прожили жизнь как мертвецы, и не в том, что они согрешили против жизни. Нет, нет. Их грех из разряда тех, которые не могут быть прощены: о прощении надо молить, а человек, не отдающий себе отчета в том, что грешит, не может ни у кого и ни у чего просить прощения. Их неискупимый грех — скудоумие. Это самый тяжелый грех, и стоит он всех остальных вместе взятых. И вот наказание.
Пугало считает, что оно никогда не умирало, что мертвы все остальные. Оно думает, что никакая сила никогда не изменяла его: оно так всегда и было пугалом. Это состояние кажется ему естественным, поэтому ему никогда не удастся освободиться от заклятия. Отличительной чертой привидений является именно их неспособность признаться себе в том, что они привидения.
Со снеговиком все обстоит точно так же: он не понимает, что умер, не способен это понять. Если бы он понял, что он снеговик, он бы тут же перестал им быть. Но ему неведомо, что когда-то его существование никак не было связано со снегом.
То же самое происходит с женщиной-манекеном, которая воображает, что ее окружают воскресшие чудовища, а она сама всегда была манекеном. Ей кажется добродетельным поступком терпеливо сносить эту жизнь в смерти, тогда как на самом деле она цепляется за свое существование в доме не по призванию, а по необходимости. Я иногда слышу, как манекен разговаривает с засохшей геранью в старом горшке. Живые люди обращаются к другим живым, чтобы побеседовать с ними, а она ведет разговор с мертвой геранью, просто чтобы высказаться. Жена-манекен говорит о своем супруге, не выражая при этом ни добрых, ни злых чувств: «Теперь он превратился в пугало». Потом речь заходит о сыне: он стал снеговиком. Затем она упоминает второго сына — сразу видно, что у нее не все дома: «Он тоже умер, чтобы стать псом». Да, да, именно так эта дура и говорит. «О ком это она?» — спрашиваю я себя, вылизывая свою шерсть, где не найдешь ни одной блохи. Засохшей герани женщина-манекен рассказывает обо всех и не говорит только о себе. Неужели ей не ясно, что сейчас она просто безголовая кукла, это ясно каждому, кто только на нее взглянет, и так будет всегда, во веки веков, потому что она так же близорука, как остальные, и не способна понять, что и над ней довлеет проклятие. Страшный грех этих людей — они сами обрекают себя на страдание — состоит в их неспособности стать проницательными из-за искренней уверенности в своей проницательности.
А я — простой, живой и бодрый пес, которому дозволено смеяться над призрачными существами.
Этот мир обескровлен и немощен. Я лаю по привычке.
Их грех состоит не в том, что они прожили жизнь как мертвецы, и не в том, что они согрешили против жизни. Нет, нет. Их грех из разряда тех, которые не могут быть прощены: о прощении надо молить, а человек, не отдающий себе отчета в том, что грешит, не может ни у кого и ни у чего просить прощения. Их неискупимый грех — скудоумие. Это самый тяжелый грех, и стоит он всех остальных вместе взятых. И вот наказание.
Пугало считает, что оно никогда не умирало, что мертвы все остальные. Оно думает, что никакая сила никогда не изменяла его: оно так всегда и было пугалом. Это состояние кажется ему естественным, поэтому ему никогда не удастся освободиться от заклятия. Отличительной чертой привидений является именно их неспособность признаться себе в том, что они привидения.
Со снеговиком все обстоит точно так же: он не понимает, что умер, не способен это понять. Если бы он понял, что он снеговик, он бы тут же перестал им быть. Но ему неведомо, что когда-то его существование никак не было связано со снегом.
То же самое происходит с женщиной-манекеном, которая воображает, что ее окружают воскресшие чудовища, а она сама всегда была манекеном. Ей кажется добродетельным поступком терпеливо сносить эту жизнь в смерти, тогда как на самом деле она цепляется за свое существование в доме не по призванию, а по необходимости. Я иногда слышу, как манекен разговаривает с засохшей геранью в старом горшке. Живые люди обращаются к другим живым, чтобы побеседовать с ними, а она ведет разговор с мертвой геранью, просто чтобы высказаться. Жена-манекен говорит о своем супруге, не выражая при этом ни добрых, ни злых чувств: «Теперь он превратился в пугало». Потом речь заходит о сыне: он стал снеговиком. Затем она упоминает второго сына — сразу видно, что у нее не все дома: «Он тоже умер, чтобы стать псом». Да, да, именно так эта дура и говорит. «О ком это она?» — спрашиваю я себя, вылизывая свою шерсть, где не найдешь ни одной блохи. Засохшей герани женщина-манекен рассказывает обо всех и не говорит только о себе. Неужели ей не ясно, что сейчас она просто безголовая кукла, это ясно каждому, кто только на нее взглянет, и так будет всегда, во веки веков, потому что она так же близорука, как остальные, и не способна понять, что и над ней довлеет проклятие. Страшный грех этих людей — они сами обрекают себя на страдание — состоит в их неспособности стать проницательными из-за искренней уверенности в своей проницательности.
А я — простой, живой и бодрый пес, которому дозволено смеяться над призрачными существами.
Этот мир обескровлен и немощен. Я лаю по привычке.
Страница 4 из 4
