В наушниках звучала песня-автограф группы «Вершина Ша»…
Добавить в моё избранное
13 мин, 57 сек 17008
«… Может ли жить душа,»
Подло и зло греша,
Злу себя разреша,
Верность и честь круша?
Дебильная композиция. И группа тоже дебильная. Я выключил плеер, вытащил наушники из ушей и прислушался.
До железной дороги оставалось метров двести. Обычно она издалека выдавала себя перестуком колёс и гудками электричек, но сейчас никаких подобных звуков ниоткуда не доносилось. Наверное, перерыв в расписании — должен же он когда-то быть?
Ничего. Я подожду. А пройти к железнодорожному полотну смогу и без звуковых ориентиров, путь знаю хорошо. Да тут и при всём желании не заблудишься, даже в такое позднее время как сейчас.
Однако, на детской площадке скрипели качели. Их было слышно, но не видно.
Сначала увидеть мешали кусты — сентябрь только начался, погода всю первую неделю осени стояла прекрасная, солнечная и тёплая. Листвы на кустах было ещё полно и они нисколечки не просвечивали.
Затем я не смотрел на качели специально — брёл к скамейке, опустив глаза к земле, сузив поле зрения до минимума. Электрички от меня не убегут, а идея, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы её проверить.
Дошёл до скамейки и присел. Закинул ногу за ногу и принялся качать ногой в такт скрипу — всё так же не поднимая глаз.
На качелях оценили. Сначала скрип начал учащаться — моя нога не отставала. Затем резко прекратился — сразу, мгновенно. Ну и моя нога тут же замерла.
— Хочешь поиграть?
Я оторвался от созерцания замершей ноги и посмотрел вперёд.
Совсем близко от меня стояла девочка. На вид лет пять-семь, по голосу столько же. Белое платьице, белые гольфы, красные сандалии. Очень светлые волосы. И почти такие же белесые, блеклые глаза с чёрными точками зрачков и красными прожилками сосудов по краям. Не так, чтобы совсем уж невозможный вид для человеческих глаз — кажется, я даже читал про заболевание, которое приводит к похожим симптомам — но встретишь подобное нечасто. Я, например, первый раз такое вижу.
И, скорее всего, в последний. Потому что никакая это не девочка.
Дом, во дворе которого мы беседуем, расположен в микрорайоне, выселенном пару месяцев назад. Тут могут быть бомжи, наркоманы, одичавшие собаки или ещё кто похуже. Но здесь нет и не может быть никаких маленьких девочек. Тем более в чистеньких беленьких платьицах. Тем более, с такими редкими болезнями глаз. Тем более, в первом часу ночи.
И уж тем более у маленьких девочек сандалии не составляют единое целое с гольфами, а гольфы — с ногами. Да и отворот платья не переходит плавно в кожу шеи, а рукава — в кожу рук. Заметить было нелегко — подобие весьма совершенно, а площадка освещена единственным уцелевшим фонарём — но я наблюдателен и, к тому же, ожидал чего-то в этом роде.
— Поиграть? Конечно, хочу! За тем и шёл.
Девочка недобро усмехнулась.
— Может, просто сгрызть твоё лицо? — спросила она грубым мужским голосом, оскалившись частоколом игольчато-острых зубов. — Боишься?
Этот образ понравился мне больше. Он был какой-то более логичный, более естественный. Мне показалось, что именно так ОНО и должно говорить — грубым, хриплым голосом, демонстрируя жуткий, совершенно нездешний оскал.
— Страх — естественное состояние человека, — ответил я, глядя девочке прямо в глаза. — Бояться — нормально и правильно. Кто не боится — тот сумасшедший. Кретин, тупой урод или упоротый наркоман, типа меня. Но ты даже меня пробираешь… Здорово! Давай поиграем? А потом ты меня располосуешь и съешь. Хочешь конфетку?
С этими словами я достал из кармана пиджака садовый секатор и зажигалку. Девочка смотрела на меня с нетерпеливым любопытством.
Секатор был хороший, немецкий. Я собирался сделать им проход в заборе из рабицы, преграждавшем путь к железной дороге. Не самый подходящий инструмент для резки проволоки, но слесарных ножниц у меня не нашлось. Но я решил, что секатор сойдёт — он же острый и сделан из качественной стали. Должен справиться с какой-то там проволочной сеткой.
Секатором я срезал крайнюю фалангу мизинца на левой руке. Вышло неплохо — не намного хуже, чем у якудза. Подхватив упавший на колени обрезок, я бросил его девочке.
Монстр поймал его ртом — на мгновение опять показав свои страшные зубы-иглы. Я же принялся поспешно прижигать кровоточащую рану зажигалкой. Прижигание помогало не очень — кровь продолжала сочиться и сильно заляпала мне брюки. Всё же у якудза подобная операция как-то аккуратней получалась… По крайней мере, в кино.
— Тебе не больно, — констатировала девочка, облизнувшись. Язык у неё был нормальный, человеческий, только длинноват немного.
— Больно, — не согласился я, заклеивая обрубок пальца завалявшимся в кармане пластырем. — Но не очень. Кучу всякой химии сожрал, неужели в «конфетке» не чувствуется? Там целый коктейль. Без такого раскача я бы не к тебе на встречу пошёл, а тупо под поезд бы бросился.
Подло и зло греша,
Злу себя разреша,
Верность и честь круша?
Дебильная композиция. И группа тоже дебильная. Я выключил плеер, вытащил наушники из ушей и прислушался.
До железной дороги оставалось метров двести. Обычно она издалека выдавала себя перестуком колёс и гудками электричек, но сейчас никаких подобных звуков ниоткуда не доносилось. Наверное, перерыв в расписании — должен же он когда-то быть?
Ничего. Я подожду. А пройти к железнодорожному полотну смогу и без звуковых ориентиров, путь знаю хорошо. Да тут и при всём желании не заблудишься, даже в такое позднее время как сейчас.
Однако, на детской площадке скрипели качели. Их было слышно, но не видно.
Сначала увидеть мешали кусты — сентябрь только начался, погода всю первую неделю осени стояла прекрасная, солнечная и тёплая. Листвы на кустах было ещё полно и они нисколечки не просвечивали.
Затем я не смотрел на качели специально — брёл к скамейке, опустив глаза к земле, сузив поле зрения до минимума. Электрички от меня не убегут, а идея, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы её проверить.
Дошёл до скамейки и присел. Закинул ногу за ногу и принялся качать ногой в такт скрипу — всё так же не поднимая глаз.
На качелях оценили. Сначала скрип начал учащаться — моя нога не отставала. Затем резко прекратился — сразу, мгновенно. Ну и моя нога тут же замерла.
— Хочешь поиграть?
Я оторвался от созерцания замершей ноги и посмотрел вперёд.
Совсем близко от меня стояла девочка. На вид лет пять-семь, по голосу столько же. Белое платьице, белые гольфы, красные сандалии. Очень светлые волосы. И почти такие же белесые, блеклые глаза с чёрными точками зрачков и красными прожилками сосудов по краям. Не так, чтобы совсем уж невозможный вид для человеческих глаз — кажется, я даже читал про заболевание, которое приводит к похожим симптомам — но встретишь подобное нечасто. Я, например, первый раз такое вижу.
И, скорее всего, в последний. Потому что никакая это не девочка.
Дом, во дворе которого мы беседуем, расположен в микрорайоне, выселенном пару месяцев назад. Тут могут быть бомжи, наркоманы, одичавшие собаки или ещё кто похуже. Но здесь нет и не может быть никаких маленьких девочек. Тем более в чистеньких беленьких платьицах. Тем более, с такими редкими болезнями глаз. Тем более, в первом часу ночи.
И уж тем более у маленьких девочек сандалии не составляют единое целое с гольфами, а гольфы — с ногами. Да и отворот платья не переходит плавно в кожу шеи, а рукава — в кожу рук. Заметить было нелегко — подобие весьма совершенно, а площадка освещена единственным уцелевшим фонарём — но я наблюдателен и, к тому же, ожидал чего-то в этом роде.
— Поиграть? Конечно, хочу! За тем и шёл.
Девочка недобро усмехнулась.
— Может, просто сгрызть твоё лицо? — спросила она грубым мужским голосом, оскалившись частоколом игольчато-острых зубов. — Боишься?
Этот образ понравился мне больше. Он был какой-то более логичный, более естественный. Мне показалось, что именно так ОНО и должно говорить — грубым, хриплым голосом, демонстрируя жуткий, совершенно нездешний оскал.
— Страх — естественное состояние человека, — ответил я, глядя девочке прямо в глаза. — Бояться — нормально и правильно. Кто не боится — тот сумасшедший. Кретин, тупой урод или упоротый наркоман, типа меня. Но ты даже меня пробираешь… Здорово! Давай поиграем? А потом ты меня располосуешь и съешь. Хочешь конфетку?
С этими словами я достал из кармана пиджака садовый секатор и зажигалку. Девочка смотрела на меня с нетерпеливым любопытством.
Секатор был хороший, немецкий. Я собирался сделать им проход в заборе из рабицы, преграждавшем путь к железной дороге. Не самый подходящий инструмент для резки проволоки, но слесарных ножниц у меня не нашлось. Но я решил, что секатор сойдёт — он же острый и сделан из качественной стали. Должен справиться с какой-то там проволочной сеткой.
Секатором я срезал крайнюю фалангу мизинца на левой руке. Вышло неплохо — не намного хуже, чем у якудза. Подхватив упавший на колени обрезок, я бросил его девочке.
Монстр поймал его ртом — на мгновение опять показав свои страшные зубы-иглы. Я же принялся поспешно прижигать кровоточащую рану зажигалкой. Прижигание помогало не очень — кровь продолжала сочиться и сильно заляпала мне брюки. Всё же у якудза подобная операция как-то аккуратней получалась… По крайней мере, в кино.
— Тебе не больно, — констатировала девочка, облизнувшись. Язык у неё был нормальный, человеческий, только длинноват немного.
— Больно, — не согласился я, заклеивая обрубок пальца завалявшимся в кармане пластырем. — Но не очень. Кучу всякой химии сожрал, неужели в «конфетке» не чувствуется? Там целый коктейль. Без такого раскача я бы не к тебе на встречу пошёл, а тупо под поезд бы бросился.
Страница 1 из 4
